Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 25 – Александр Витальиев

Катя подошла неслышно, встала за плечом и читала через мою руку.

— Вы меня записали, — сказала она тихо.

— Я тебя лечу. Лечебница всегда записывает.

— Я думала, вы меня выгоните. Я думала, вы побоитесь.

— Я ничего не боюсь. Я боюсь только одного. Что завтра кто-то из вас придет ко мне слишком поздно.

Тимоша фыркнул в кружку, и Катя вдруг засмеялась, коротко, как лай, и я поняла, что она умеет смеяться. Я не обернулась. Я продолжала писать. За окном валил снег, и в лечебнице пахло травами, и моими руками, и чужим дымом, который тянуло от поленницы. Это был мой дом. Это было мое имя. Это было начало.

Петли двери скрипнули, и я прижала плечом створку, чтобы не вынесло ветром. Снаружи тянуло сырой землей, близким снегом и чужим конским потом — кто-то стоял у крыльца и не уходил.

— Кто?

— Лют, хозяйка. Из северного крыла.

Я вытерла руки о фартук, не открывая. Щелкнула задвижкой, но не до конца. Через щель видно было только кожаный нагрудник и кнут на поясе.

— Степко, — сказал он. — По приказу старейшины верни мальчишку в северное крыло. Он не твой.

Я перехватила крюк двери, чтобы пальцы не дрожали.

— Он под моей повязкой. У него вчера жар, у него рана, и я не выдаю больного, пока повязка не снята. Это пункт четвертый устава вольницы, можешь сам перечитать, у тебя копия в сумке.

— Мне велено доставить.

— Передай старейшине, что я приду к нему сама, как только Степко встанет на ноги. Не раньше.

Стражник посмотрел на меня, потом на дверь. Я видела, как он прикидывает — войти или уйти. Он не вошел. Печать вольницы на моей двери держала крепче, чем мой голос.

— Скажу, — бросил он и ушел. Сапоги зачавкали по грязи.

Я закрыла задвижку до щелчка и постояла, считая вдохи. Потом вернулась к столу, где под полотном лежал конверт с печатью совета. Глеб подписал его утром, в траворезной, моей рукой, и я спрятала письмо под бинты, пока Марта отвозила Катю к Дарине Сокол.

Если это письмо увидит Вера, она понесет его совету как доказательство, что я вымогала деньги.

Я достала из-под стола жестянку из-под сушеной малины, сняла крышку, положила внутрь конверт и три серебряные монеты — отложенные на ледник для хранения крови. Сверху насыпала сухой полыни, чтобы жестянка пахла работой, а не бумагой. Закопала жестянку в мешок с корой под лавкой, придавила крышкой.

Потом отодвинула занавеску и посмотрела на Степко. Он спал, свернувшись под старой шубой. Повязка была чистой, жара не было. Если завтра встанет на ноги, я смогу его перевезти к Дарине, а оттуда пешком до Моховой. Там его никто не достанет, и он не будет моим рычагом против совета.

В дверь опять постучали. На этот раз тихо, костяшками.

— Лада Рейн, это поверенный Никита Рой. У меня копия для тебя.

Я открыла. Он стоял один, без стражи, в своем сером сюртуке, с портфелем, перетянутым ремнем. Глаза у него были такие, будто он не спал две ночи.

— Заходи, — сказала я. — Только руки помой, у меня ребенок за занавеской.

Он зашел, повесил плащ, вымыл руки в тазу и сел на табурет, не на лавку. Хороший знак.

— Вера Северова сегодня подала в совет прошение о признании тебя служанкой дома Ардена, — сказал он ровно, глядя мне в переносицу. — Если совет согласится, ты потеряешь право голоса в разводе, право на сундук и право на лицензию. Тебя признают прислугой, которая украла хозяйский инструмент.