Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 128 – Александр Витальиев

Я достала из котомки лист, развернула, положила перед ней. Подпись Глеба стояла внизу, крупная, без дрожи, просто имя и деревня.

— Где он сейчас? — спросила Марьяна.

— В моем доме, — сказала я. — Сторожит лечебницу. Колоет дрова.

Роман посмотрел на меня, потом на Марьяну, потом снова на меня, и я увидела в его глазах что-то вроде уважения, какого никогда раньше не видела в глазах мужчин при совете.

— Записываю, — сказала Марьяна. — Акт о разводе по факту подделки метки истинности. Возвращение ремесла травницы владелице. Лицензия граничной травницы подтверждена пятью подписями пяти деревень. Долг дома Ардена признан подписью бывшего альфы.

Перо скрипело по бумаге. Я смотрела, как ложатся слова, и каждое слово было как камень в фундамент дома, который я строила сама.

— Снятие вязи, — сказала Марьяна, подняв глаза. — По обряду. Ты готова?

Я закатала рукав. Вязь на запястье была красная, воспаленная, как старый шрам, который шесть лет не давал мне обернуться. Марьяна достала из ларца серебряный нож, тонкий, как игла, положила мне на запястье холодную ткань, смоченную в отваре полыни.

— Эта вязь была создана без моего согласия, — сказала я. — Я снимаю ее добровольно. Я возвращаю себе право на вторую ипостась. Я возвращаю себе право на оборот. Я возвращаю себе право на собственное тело.

Марьяна провела ножом по вязи. Кожа вспыхнула белым, потом красным, потом вязь рассыпалась, как сухая земля, и под ней была чистая, розовая, новая кожа.

Я почувствовала, как что-то рождается под ребрами, как ворочается во сне моя волчица, которую я держала под печатью шесть лет. Она подняла голову, посмотрела на меня изнутри моими глазами, и я впервые за шесть лет увидела собственное отражение не в зеркале, а где-то глубоко, в темном теплом месте, где живут те, кого мы прячем от мира.

— Готово, — сказала Марьяна. — Вязь снята. Развод записан. Ремесло возвращено. Лицензия подтверждена.

Я опустила рукав. Под тканью было пусто, тихо, правильно. Я встала, забрала из ларца Марьяны копию акта, положила в котомку.

— Брон будет жаловаться в совет, — сказала Марьяна. — Они потребуют пересмотра.

— Пусть жалуется, — сказала я. — У них нет ни одной подписи под жалобой. У них нет свидетелей. У них есть только Вера Северова, которая организовала подделку, и она сама это подтвердит, если ее правильно спросить.

Я вышла из реестровой палаты, прошла по двору вольницы, вывела мерина. Солнце садилось, небо было сизым, зимним, и в этом свете я впервые за шесть лет чувствовала не пустоту, а полноту.

Дорога обратно заняла четыре часа. Я ехала через ельник, через поле, через мост, и волчица шла рядом со мной, не в теле, а внутри, и я слышала, как она дышит в такт моему дыханию, как ступает мягкими лапами по моему сердцу.

Когда я свернула к Моховой, уже темнело. В сумерках я увидела крыльцо лечебницы, на крыльце стоял Глеб, руки в карманах стеганой куртки, и рядом с ним стояла Катя Шум, и они оба смотрели в сторону дороги, и Катя держала в руках чашку с чем-то горячим.

— Едет, — сказала Катя.

Глеб сделал шаг с крыльца, остановился. Он не пошел мне навстречу. Он ждал.

Я подъехала к коновязи, спешилась, бросила поводья. Катя подала мне чашку. Чай был горячий, с мятой и зверобоем, и пар шел от него в морозный воздух.