Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 109 – Александр Витальиев

— Свекр мой, — сказала Катя тихо, — будет искать. Он не оставит. Он скажет, что я сама упала, и совет ему поверит, потому что у него голос, а у меня только укус.

Я накрыла рану чистой льняной тряпицей и прижала ладонью, чтобы примочка держалась.

— У тебя теперь есть мой голос, — сказала я. — И лист с альфовой печатью, под которым ты записана в мою лечебницу. Эта бумага стоит дороже, чем его слово.

Она моргнула. Я видела, как у нее дрогнули губы, и она отвернулась к стене, чтобы я не заметила, как она плачет. Я заметила. Но плакала она от того, что впервые за долгое время кто-то назвал ее рану чужим укусом, а не ее падением.

Из сеней пахнуло холодом — Глеб вошел, неся охапку дров. Он положил их у печки, выпрямился и посмотрел на меня поверх Катиной головы. Я кивнула ему — мол, держится. Он кивнул в ответ — мол, я здесь. Это был наш первый настоящий разговор без слов, и под вязью у меня от этого разговора стало тихо.

Я встала, подошла к столу, на котором лежал лист с печатью Ардена, и положила рядом с ним клочок бумаги, на котором еще ночью, пока он спал в сенях, я написала для себя расписку. Расписка была простая: Лада Рейн, травница, приняла раненую волчицу Катю Шум под свою ответственность, лечебный лист хранится в папке под половицей, печать Ардена приложена как свидетельство того, что альфа знает, где находится волчица. Подпись моя, с хвостом. Под ней я приписала маленькую строку — для себя, не для Брона: «Если спросят, где муж — отвечать: дома, колет дрова.»

Глеб прочел это через мое плечо. Я не прятала.

— Смешно, — сказала я.

— Нисколько, — ответил он. — Правильно.

Он подошел к полке, снял с нее свой ключ от кладовки с царапиной на бороздке и положил обратно, но уже ближе к краю — так, чтобы я могла взять его, не вставая на цыпочки. Потом накрутил на палец обрывок пеньки, которую я у него ночью брала для перевязки, и протянул мне, не говоря ни слова. Я взяла. Пенька была холодной и пахла его руками.

За окном, у моста, послышались новые шаги — не конские, пешие. Легкие, осторожные, с остановкой через каждые три шага. Так ходит человек, который устал, но не хочет показывать этого.

Глеб выпрямился. Я подошла к окну.

По тропинке от моста к моему крыльцу шла Марьяна, в дорожном плаще поверх белой одежды хранительницы, с ключом от реестра на груди и с тем самым конвертом, который шесть лет назад я отдала ей в руки у алтаря. Она увидела меня в окне и остановилась, не дойдя трех шагов до крыльца. Просто стояла и смотрела.

Я положила ладонь на подоконник. Под вязью впервые за шесть лет не было ни злости, ни обиды. Только решение, которое я приняла еще ночью у собственного сундука и которое теперь должно было прозвучать вслух, при свидетелях, у моего порога.

Я повернулась к Глебу.

— Открой ей, — сказала я. — Я сейчас выйду.

Он кивнул и пошел к двери. Я выждала четыре удара сердца — его и своего — и пошла следом. На пороге стояла женщина, которая шесть лет молчала, и ключ от реестра у нее на груди был теперь не ее бедой, а моим выбором.

— Заходите, хранительница, — сказала я. — Чай готов. И у меня к вам разговор, который не терпит.

— Я сказал правду, — ответил он. — Не благодарите за правду.

Я кивнула. Под вязью у меня в запястье все еще держалось его сердцебиение, и впервые за шесть лет оно было мне не в тягость.