Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 105 – Александр Витальиев

В сенях скрипнула половица. Глеб вошел в горницу, не стукнув, но и не таясь. Полушубок сбился на одном плече, волосы примяты с одного бока. Он посмотрел на меня, потом на стол, потом на дверь в подпол. Я видела, что он заметил мою вытертую о фартук ладонь и чуть сдвинутую крышку. Он ничего не сказал.

— Чайник, — сказала я.

Он кивнул и пошел к печке.

Катя застонала на лавке. Я подошла, поправила повязку, положила ей руку на лоб. Не горячий. Хорошо. Она открыла глаза, посмотрела на меня мутно, как сквозь воду.

— Это он? — спросила она тихо, не оборачиваясь, но зная, что в горнице мужчина.

— Это мой работник, — сказала я. — Пьет чай и уходит.

Катя закрыла глаза. Ее пальцы под одеялом сжались в кулак. Глеб поставил чайник на шесток, достал три чашки, не четыре. Себе наливать не стал. Я заметила.

— Мне нужен замок, — сказала я ему. — На сенях. Изнутри. У Олексихи есть лишний, с крючком.

— Приколочу, — сказал он.

— Не приколочу, а привинчу. Две доски, два шурупа. Чтоб не снять снаружи.

Он кивнул. Я видела, как дрогнула мышца у него на скуле. Ему стоило усилия не спросить зачем. Он не спросил. Положил ключ от сеней на стол, рядом с листом о приеме Кати, чуть в стороне, чтобы я видела.

— Днем, — сказал он.

— Днем, — повторила я.

Он вышел в сени. Через минуту я услышала, как он кладет топор на лавку и идет за досками к сараю Олексихи. Чайник зашумел. Катя дышала ровно. Степка сел у печки, протер глаза.

— Теть Лада, — сказал он. — Я слышал, как они во двор въезжали. Уже на дороге. Двое верховых и телега.

Я налила себе чаю. Руки не дрожали. Под вязью тонко стрельнуло — не иголкой, а скорее коротким жаром, как если бы кто-то сжал запястье изнутри. Я посмотрела на Степку.

— Допивай, — сказала я. — И спрячься. Не в подпол. На чердак, за трубу.

Он кивнул и полез наверх без звука. Катя открыла глаза.

— Свекру Яромиру, — сказала она хрипло, — скажи, что я умерла. Тогда он не поедет.

Я промолчала. Под вязью жар стих. В сенях Глеб прикладывал доску к косяку и примерял, не отпиливая лишнего. Чайник остывал. Я достала из кожаной папки лист с его подписью и его печатью и положила его на самое видное место. Если Брон войдет первым, он увидит это раньше, чем мой подпол.

Я поставила чашку на стол, чтобы чай не остыл, пока я буду занята. В горнице было три живых человека, один — под печкой на чердаке, один — в сенях с топором, и еще двое ехали ко мне через поле. До полудня оставалось часа четыре с половиной. Этого хватало, чтобы собрать все, что нельзя показывать Бронy, и положить на видное место все, что ему придется проглотить.

Я сняла с полки жестянку с подписями, вытащила из нее письмо Марьяны. Сложила его вчетверо, свернула трубкой, сунула в кожаный футляр с печатью травницы, застегнула медный замочек. Это был мой самый личный предмет из всех, что я унесла из дома Ардена. Если обыщут, то футляр пропустят — кому придет в голову совать записку в футляр для печати. Я убрала футляр в кожаную папку, в боковой карман, где раньше лежали рецепты.

На столе я разложила все, что Брон должен был увидеть первым. Лист о приеме Кати Шум с подписью Глеба и его личной печатью — сверху. Под ним моя копия акта о разводе, подписанная мной одной, с хвостом в конце фамилии. Под актом — тетрадь долга дома Ардена, открытая на странице с подписью Глеба и подписью Марты. Слева — жестянка с четырьмя подписями под лицензией, крышка снята, чтобы было видно цветные кляксы. Справа — мой травяной сундук, закрытый, но не запертый, на нем печать травницы.