Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 100 – Александр Витальиев

Снег под ногами хрустел так, словно кто-то ломал тонкое стекло. Я шла мимо задних огородов Олексихи, и мой тулуп пах дымом, мазью от ожогов и чужим потом. Я знала этот запах. Это был запах чужой ночи в моем доме, и я не была уверена, что он мне нравится меньше, чем должен бы.

Олексиха не спала. У нее горел свет в сене, и она сама открыла мне калитку, прежде чем я успела постучать. На ней была та же шаль, что и утром, и пахла она печным углем и квашеной капустой.

Четвертая, сказала я с порога. Ты обещала.

Она молча кивнула и повела меня в избу. На столе уже стояла чернильница, рядом лежал лист, пододвинутый ближе к лавке, и я поняла, что она ждала. Не меня конкретно, а кого-то, кто принесет ей бумагу и повод не спать.

Садись, сказала она. Колено я тебе покажу завтра.

Я села. Взяла перо, обмакнула в чернила, подвинула лист к ней. Она взяла перо из моих пальцев, как будто мы сто раз так делали, хотя раньше я ей никогда не давала пера в руки.

Ты сперва расскажи, зачем тебе пятая подпись, сказала она, не подписывая. Если я подпишу, Брон мне утром пообещает сжечь амбар.

Брон пообещает, повторила я. А я тебе пообещаю собрать амбар заново, если он его тронет. Пятая подпись мне нужна от вольницы, но если письмо не дойдет до Марьяны раньше его гонца, я беру твою как круг. Тогда совету нечего закрывать. Лицензия стоит не на одной бумаге, а на пяти, и четыре уже в папке.

Она посмотрела на меня долго, как смотрят на человека, который несет на плечах что-то слишком тяжелое для своего роста, но не просит помочь.

Ты же понимаешь, что он приедет с собакой.

Я понимаю, сказала я. И поэтому мне нужна твоя подпись сегодня, а не утром. Если он приедет, он увидит лист с четырьмя подписями и пятой, за которой поехал гонец. Это уже не лечебница без лицензии. Это уже спор.

Она усмехнулась одним уголком рта.

Спор, значит. Ладно. Только пиши мою фамилию целиком, с мягким знаком. Олексиха, ударение на е.

Я взяла у нее лист, перечитала вслух. Дарина Сокол, соседняя лечебница. Степко, помощник. Катя Шум, пациентка. Олексиха, вдова, хозяйка избы. Почерк у нее был крупный, с тремя кляксами, и я впервые подумала, что мне нравится этот почерк больше, чем любой чистый советский лист.

Она поставила последнюю кляксу и подвинула лист ко мне. Я аккуратно промокнула, подулла, спрятала в папку поверх остальных трех.

Олексиха, сказала я. Колено я тебе посмотрю завтра, если ты не передумаешь.

Она махнула рукой.

Ступай. Я тебе света не дам, жги свою лучину. И смотри, чтобы твой альфа у меня по утру в окнах не мелькал. У меня соседи глазастые, донесут Брону быстрее, чем он доедет.

Я вышла, и калитка за мной закрылась сама, потому что я толкнула ее плечом и не стала ждать. Снег все еще хрустел, и теперь к нему примешивался запах подписи, и я знала, что этот запах ни с чем не спутаю.

У крыльца лечебницы меня ждал Даринин саквояж, поставленный на ступеньку, а под дверью лежала записка, придавленная камнем. Почерк был Даринин, ровный и острый. Ушла к Олексихе по делу, вернусь к рассвету. Тимошу не буди, он пусть спит. Степка пусть тоже. Глеб Арден пусть сидит у печки и не выходит. Ключ у тебя.

Я подняла ключ, повертела в пальцах. Ключ был теплый, значит, кто-то держал его в руке не дольше минуты назад. Я сунула его в карман и постучала. Три раза, как условились.