Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 97 – Александр Витальиев

— Ешь, — сказала я, отламывая ему край хлеба. — У нас послезавтра суд, а ты синее моего передника.

Он взял хлеб, откусил и вдруг остановился. На лавке рядом с ним лежал запечатанный конверт с сургучом палаты опеки. Не мой — его. Марта поставила перед нами миску с кашей, отодвинула конверт к Роану и вышла.

— Когда принесли? — спросила я.

— Пока тебя не было. Сказали, лично в руки.

Я села напротив. Роан сломал печать, развернул лист. Я видела, как его лицо меняется, пока он читает. Сначала удивление, потом что-то жесткое, потом тихое облегчение.

— Что?

Он положил лист на стол, развернув ко мне. Это было извещение палаты о том, что Роан Кель, бывший инспектор, лишен права практики в совете, но восстановлен в правах свидетеля по делу о продаже имен. И внизу отдельной строкой, от руки Маркуса: «Свидетелю разрешено присутствовать при предъявлении реестра».

— Он тебя впускает, — сказала я. — Не как инспектора. Как свидетеля.

— Да. Теперь я могу говорить.

Я посмотрела на кашу, потом на конверт, потом на его руки — все еще холодные, сжимающие хлеб. У меня вдруг стало тесно в груди от того, как точно этот человек встал рядом со мной сегодня в кабинете, где его имя знали лучше моего, и промолчал, когда мог говорить.

— Ешь, — повторила я. — И иди к Олли. Я буду у себя, считать браслеты.

Он кивнул и впервые за день посмотрел мне прямо в глаза. Не как свидетель, не как бывший инспектор, не как человек, которому нечего терять. Как человек, который увидел, что мальчик сказал первое слово, и понял, зачем мы оба здесь.

— Я не забуду.

— Идите за водой, — сказала я. — Олли пора менять повязку. И каша остыла.

Он пошел к колодцу. Я вошла в сени, поставила саквояж у порога и впервые за этот день выдохнула.

Часы в сенях пробили полночь, когда я зажгла вторую свечу. Огонь дрогнул и выровнялся. Я отставила свечу в сторону, положила на стол чистую тряпицу, разложила на ней ножницы, нитку, три иглы и баночку с мазью из черной смолы. Руки у меня уже не тряслись, и это было хуже всего: значит, я слишком привыкла шить живых.

Роан сидел на табурете у стены, без плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами. Цепь на поясе пустая, печать остыла. Под правым глазом у него лопнул сосуд, скулы тронуты красными пятнами. Он не спал, как и я. Ларс Вельт стоял у двери, прижимая к груди кожаный портфель, пахнущий сургучом и пылью палаты. Марта Зейн грела воду в медном тазу у печи и не смотрела на меня.

Я подошла к Роану, поставила табурет напротив, села.

— Снимай.

Он не переспросил. Расстегнул ворот, стянул рубашку через голову и остался в одной льняной исподней. Я увидела его спину, и у меня перехватило горло: от левой лопатки к пояснице тянулся старый ожог, темный по краям, бледный в середине. Рисунок был ветвистый, как зимняя ель, и в самом низу, у последнего ребра, виднелась крошечная звезда и три точки.

Я достала из кармана передника чистую медную пластинку, на которой заранее перерисовала узор с браслета Олли. Совпало до последней веточки.

— Ты знал.

— Нет. — Голос у него был хриплый. — Догадывался. У брата был такой же.

Ларс переступил с ноги на ногу, портфель скрипнул.

— Илана Форд, — начал он, и я впервые услышала, как у него дрогнули слова, — это вне юрисдикции приюта.