Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 81 – Александр Витальиев

Я взяла свиток клятвы. Развернула полностью. Перечитала текст: «Лекарь обязуется не оказывать помощь без подтверждения свободы от дома». Потом я взяла чистый лист, на котором только что написала свою ложь, и положила его поверх свитка. Потом положила письмо об увольнении сверху. Три документа, три разные лжи: клятва, которую я нарушила, отписка, которую я написала, и приговор, который мне вынесли.

Наверху, на чердаке, заскрипели половицы. Олли проснулся, и я знала, что через несколько минут он спустится вниз с перевязанной рукой, потому что Тиса сделает ему повязку до завтрака. А потом, когда он поест, ожог снова начнет тянуться к локтю, кожа покраснеет, и мне придется решать: лечить или смотреть, как ребенок растет в дракона.

Я сложила все три документа обратно в папку и затянула ремешок. Потом пошла к печке, поставила чайник. Работа ждала.

Чайник зашумел на плите, и я отвернулась от стола, чтобы снять крышку с жестянки, в которой Нора держала сушеную мяту. Пальцы помнили эту работу: сколько на щепотку, когда бросать, сколько ждать. Дом дышал по-утреннему, со скрипом половиц и запахом золы из печи, и я впервые за две недели почувствовала, что стою не на чужом пороге.

На чердаке зашевелились. Потом раздался тихий стук, шлепанье босых ног по лестнице, и в кухню вошел Олли. Левая рука, перевязанная белым, аккуратно прижата к груди. Тиса шла за ним, проверяла повязку взглядом, как опытная сиделка. Она сама наложила бинт. Я это знала. Я разрешила ей, потому что слово «лечение» на чистом листе означало конец моей профессии.

Олли сел на лавку, посмотрел на меня. Не заговорил, конечно. Его печать не снималась простым бинтом. Но глаза были ясные, и он ждал не помощи, а завтрака. Я поставила перед ним миску каши, намазанную сверху ложкой варенья, и налила в чашку травяной отвар, горький, но отбивающий жар в крови.

— Руку не мочить, — сказала я. — Повязку менять каждый день. Если жжет, звать Тису.

Олли кивнул, начал есть. Тиса села рядом, налила себе отвар. В этот момент в дверях кухни появился Роан, без дорожного плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами. Цепь на груди лежала пустая, печать он снял, потому что вчера истратил на нее последнее право. Лицо серое, скулы красные, под правым глазом лопнул сосуд. Он не спал, и по нему это было видно, как по моей руке виден ожог.

Он остановился на пороге, посмотрел на Олли, на повязку, потом на меня. Я не стала ничего объяснять, просто подвинула к нему вторую чашку. Роан сел напротив, принял чашку обеими руками, словно грелся, и сделал первый глоток. Молча. Я молчала тоже. В этом молчании было что-то новое, чего не было вчера: не гостевой стыд, не инспекторская осторожность, а признание, что мы оба знаем цену, которую платим за это утро.

Тиса поставила свою чашку на стол.

— Илана, — сказала она, — приходил мальчик из коварни. Сказал, что мастер ждет тебя после обеда. Ему нужна оплата за починку печной заслонки.

Я кивнула. Двенадцать медяков. Половина того, что осталось в кошельке после покупки муки. Я знала, что в шкафу, за банками с крупами, лежит последняя заначка Норы, две серебряных монеты, которые она прятала от всех, кроме меня. Я знала, что эти деньги придется взять, и знала, что Нора не откажет, но посмотрит так, что я запомню этот взгляд надолго.