Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 4 – Александр Витальиев

— Дайте хлеба, — попросила я Нору.

Она встала, молча отрезала краюху, положила рядом чашку с теплой водой, в которой плавала мята, и не стала делать вид, что это не ужин для одной.

Я жевала и смотрела на ключ. Медь была темной, потертой, и эта царапина у бородки была похожа на ту, что я видела утром на руке Олли, когда он потянулся к печке. Я не была уверена. Я хотела быть уверена, но в этом доме от уверенности больше вреда, чем от ее отсутствия, и я давно это усвоила.

— Это от оранжереи, — сказала Брин, и голос стал ниже. — Под полом там люк. Вера показала мне, когда я в первый раз пришла жаловаться, что у внука увели имя. Она тогда думала, что я ничего не пойму. Я поняла. Под люком коробка, оловянная, в ней браслеты. Вера прятала их там, пока не пришла ты.

Я перестала жевать.

— Сколько?

— Двенадцать, — сказала Брин. — По числу детей. Но на двух браслетах гравировка стерта, и я не знаю, что это значит. Я подумала, что ты должна это увидеть, пока он не начал проверять комнаты.

Я положила хлеб. Мята в чашке пахла так сильно, что у меня защипало в носу, и я на секунду подумала, что не хочу идти в эту оранжерею. Не потому, что я боялась ключа, а потому, что я знала: после того, как я увижу эти браслеты, назад уже не будет, и я начну торговаться с Роаном Келем не за три дня, а за всю оставшуюся жизнь.

— Нора, — сказала я, — подними детей. Перекличку сделаем сейчас, пока он в каморке. Олли не трогай, пусть сидит у печки. И поставьте чайник, три чашки, потому что сегодня пить будут все, включая инспектора.

Нора кивнула, вытерла руки о передник и вышла. Брин осталась. Она не двигалась, и я поняла, что она ждет, пока я возьму ключ, иначе ей не уйти, иначе дом не отпустит.

Я взяла ключ. Медь была холодной, и я согрела ее в кулаке. Этот ключ не просил, чтобы его протирали. Он просил, чтобы его использовали.

— Спасибо, — сказала я.

Брин впервые посмотрела мне в глаза.

— Не за что, — сказала она. — Я внука хочу вернуть, а не тебя благодарить. Имя его — Роан Кель, четыре года ему было, когда увели. Браслет его я нашла в той же коробке, сломанный пополам, вторую половину Вера отдала инспектору вчера на крыльце, я сама видела.

У меня похолодели пальцы. Значит, у Роана в кармане лежит половина браслета, который совпадает с ожогом на руке Олли. И Роан это знает. И я теперь это знаю, и это меняет все.

— Ступай через огород, — сказала я Брин. — И если тебя спросят, зачем приходила, скажи, что принесла мне соль, потому что своей нет.

Она ушла тем же ходом, через огород, и я слышала, как хрустнул снег под ее валенками, и как Марта Зейн закрыла за ней дверь, и как в каморке под лестницей скрипнула койка, и как Роан Кель повернулся к стене.

Я пошла через двор к оранжерее, и снег под ногами звучал слишком мягко, словно под ним лежала не земля, а старая солома. Ключ я держала в кулаке, чтобы медь не обожгла ладонь на ветру, и по дороге пересчитывала то, что знала наверняка. Двенадцать детей в приюте, двенадцать браслетов в коробке, на двух гравировка стерта, один сломан пополам. Половина сломанного — у Роана в кармане. Если стертость означала проданное имя, значит, двое уже где-то там, за стеной этого дома, и их возвращение стоит дороже, чем моя лицензия.

Оранжерея стояла за баней, низкая, с провалившейся крышей, и пахла не цветами, а прелым деревом и старой известью. Замок на двери я открыла с третьего поворота, потому что медная бородка не хотела входить. Внутри было темно, и я зажгла спичку, и пламя показало мне стеллажи, на которых когда-то стояли горшки, а теперь лежал снег, и под ним, в дальнем углу, я увидела люк. Крышка была сбита из двух досок, кольцо из проволоки, и я потянула, и доски поддались с таким стоном, что я испугалась, что этот звук слышен в каморке под лестницей. Пусть слышит. Мне нужно, чтобы он знал, что я работаю.