Книга Нечисть на полставки, страница 88 – Марина Андреева

Я взяла его за руку. Пальцы были холодными — впервые за всё время, даже холоднее, чем у Веды. Я сжала их, стараясь передать своё тепло, своё дыхание, свою жизнь.

— Я выбираю тебя, — сказала, глядя в глаза. — Не знаю, что будет. Может, сгорю. Может, стану пустой. Но я выбираю рискнуть. Сгореть. Но не забыть.

Он смотрел на меня, и по его щекам снова потекли слёзы — молча, без всхлипов, без звука. Просто слёзы, одна за другой, как дождь по стеклу.

— Я люблю тебя, Алиса, — сказал. — С первой секунды. Как ты брызнула в меня баллончиком. Ты была такая злая, красивая, напуганная. Я понял — вот она.

— Идиот, — я улыбнулась, чувствуя, как слёзы подступают и у меня. — Я могла тебя ослепить.

— Не ослепила. Только зажгла. На пятьсот лет — этого хватило.

Мы сидели на пне, держась за руки, и смотрели, как солнце садится за деревья. Лес темнел, появлялись первые звёзды — яркие, холодные, как льдинки. Где-то ухнула сова, и эхо разнеслось по поляне.

— Сегодня последняя ночь, — сказал он.

— Знаю. Но сегодня мы не будем бояться.

— Не будем, — согласился.

19:00. Лысая гора. Подготовка.

Яр зажёг свечи — три красные, как в первую ночь. Спички чиркнули, запахло серой. Пламя вспыхнуло, заколебалось на ветру, но не погасло. Он поставил их треугольником вокруг зеркала. Я достала пузырёк Марфы, отпила глоток — горько, тепло, голова прояснилась, страх отступил, сменился странной лёгкостью, будто кто-то снял с плеч тяжёлый рюкзак.

— Что теперь? — спросила.

— Ждать, — он сел на траву, я — рядом. Трава была сухой, жёсткой, кололась через джинсы, пахла полынью и землёй. — Купала придёт, когда стемнеет. Когда луна взойдёт.

— А если он не придёт?

— Придёт. Он не пропустит такое зрелище. Ему нужны страдания. Ему нужна кровь. Ему нужен выбор. Для него это игра. А мы — игрушки.

Мы молчали. Я смотрела на звёзды, они казались ближе, чем в городе — будто можно было дотянуться рукой. Яр сжимал мою ладонь, иногда проводил большим пальцем по ожогу, и ожог отзывался теплом, как маленькое сердце.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— А что если мы выживем? Оба?

— Тогда я стану человеком, — он повернул голову, посмотрел на меня. — Найду работу. Будем жить вместе.

— Какую работу?

— Не знаю. Может, курьером. Или охранником в ночной клуб. Или вожатым в лагере — учить детей фехтовать.

— Ты умеешь фехтовать?

— Умею. Пятьсот лет практики. Я княжеских дружинников учил, когда сам был человеком. У меня был свой меч — «Огненный язык» назывался.

— Тогда откроем школу фехтования, — я улыбнулась. — Назовём «Огненный клинок».

— А ты будешь директором.

— Я бухгалтером. Я умею считать деньги. И налоги.

— Я заметил, — он поцеловал меня в висок. — Ты даже в магазине проверяешь чек, до копейки.

— Это экономность.

— Это жадность, — он улыбнулся, и в его глазах зажглись золотые искры. — Но мне нравится. Скупой платит дважды.

— А влюблённый — трижды, — добавила.

— Тогда я буду платить за нас обоих.

20:00. Сообщения подругам.

Достала телефон. Связь была, но слабая — одна палочка, а то и ноль. Я поймала момент, когда появился сигнал, и написала в общий чат.

«Я на Лысой горе. Всё готово. Если я не позвоню утром — приходите с бабкой Марфой и святой водой. И электрошокером».

Лена ответила через минуту — видимо, сидела в лесу на скамейке, ловила связь, жонглировала телефоном.