Книга Нечисть на полставки, страница 59 – Марина Андреева

— А я и есть организатор, — Купала ухмыляется, берёт мою кружку, отпивает кофе. Морщится, будто лимон съел. — Мир — мой фестиваль. Люди — мои зрители. А ты, Алиса, — плохая зрительница. Слишком много импровизируешь.

— Ничего не импровизирую. Я живу.

— Вот это и есть импровизация. А я люблю, когда всё по сценарию. Когда страдают красиво, по правилам.

— Не нравится — не пей, — выхватываю кружку. — Что тебе надо?

Купала вздыхает, закидывает руки за голову. Укулеле звенит — тонко, фальшиво.

— Объясняю для непонятливых. Наложил проклятие на Яра пятьсот лет назад. За то, что ослушался. Полюбил смертную — Веду. Думал, что она — его судьба. А она оказалась дрянью, но это не важно. Важно, что он нарушил правило. Огненный Змей не имеет права любить. Он — инструмент.

— Он человек, — говорю. — Больше, чем ты.

Купала смеётся. Громко, раскатисто, будто я рассказала анекдот.

— Обижаешь, смертная. Я — бог. Выше человеческого. Выше любви, выше страха, выше смерти. Я — вечность.

— Ты — самодур с укулеле, — Яр делает шаг вперёд, заслоняет собой. — Уходи. Не трогай её.

— Не трону, — Купала поднимает руки, изображая безобидность. — Пришёл поговорить. Предложить сделку. Честную, по-божески.

— Какую сделку? — спрашиваю из-за плеча Яра.

Купала смотрит на меня. Глаза светлые, почти белые, с вертикальными зрачками, как у козы. От этого взгляда становится не по себе — будто он видит насквозь, видит все страхи, все тайны.

— Ты «размягчаешь» Яра, Алиса. Он становится человечным. Слабым. Это мне не нравится. Если ты полюбишь его по-настоящему, искренне, не из жалости, не из страха — я потеряю власть над ним. Проклятие спадёт. Он станет человеком. А я останусь без игрушки. А игрушки люблю. Особенно такие, которые горят.

— И что ты предлагаешь?

— Выбор. К седьмой ночи — к воскресенью — ты должна решить. Либо ты скажешь ему «люблю» — тогда сниму проклятие, но сотру у тебя память о любви вообще. Станешь эмоционально плоской. Как доска. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Только холод и пустота. Будешь ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Ничего.

— А второй вариант?

— Ты скажешь «не хочу» в момент его уязвимости. Когда он будет слаб, напуган, подавлен. Я скажу, когда именно. Ты произнесёшь эти слова — и он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у тебя на глазах. А ты останешься с памятью, но без любви. Как в первом варианте, только он будет мёртв. И будешь помнить, что это ты его убила.

Молчу. Внутри всё кипит — злость, страх, отчаяние. Ожог на запястье пульсирует алым — впервые за несколько дней. Больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу.

— Ты чудовище, — говорю.

— Я бог, — поправляет он. — Боги не бывают добрыми. Мы — как природа. Можем согреть, можем убить. Можем дать урожай, а можем наслать засуху. Выбор за вами.

— Выбор? Это шантаж! Это не выбор, это два трупа!

— Это условия игры. Ты в неё вступила, когда пошла на Лысую гору. Не нравится — не играй. Но теперь поздно.

— Не играю. Я живу.

— Какая разница? — он пожимает плечами. — Жизнь — это тоже игра. Только правила не объясняют.

Вскакиваю. Бегу в прихожую, хватаю кочергу — старую, чугунную, от камина, который никогда не топится. Она тяжёлая, холодная, пахнет пылью и металлом. Возвращаюсь на кухню, замахиваюсь.