Книга Нечисть на полставки, страница 54 – Марина Андреева

— Теперь ты меня, — говорю.

Сама расстёгиваю его рубашку. Пуговицы не слушаются, пальцы дрожат, и злюсь на себя за эту дрожь. Он помогает — стягивает ткань через голову, бросает на пол. Шрамы на груди, на плечах, на спине — старые, белые, как паутина. Некоторые — тонкие, как от удара мечом. Другие — широкие, рваные, от когтей или зубов. Провожу по ним пальцами, чувствую бугорки зажившей кожи. Он вздрагивает.

— Больно?

— Нет. Приятно. Ты первая, кто трогает их без страха. Без брезгливости. Все женщины, которые приходили до тебя, закрывали глаза. Или просили не раздеваться догола.

— А я не закрываю.

— Ты другая.

Целую шрам на ключице — самый большой, похожий на след от клыка. Он стонет — тихо, сдавленно, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока.

Свечи горят. Тикают часы на тумбочке.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё смешалось в одно тягучее, горячее мгновение. Яр раздевал медленно, как дорогой подарок, разворачивая каждый сантиметр кожи. Сначала блузка, потом юбка, потом бельё. Каждое прикосновение — как поцелуй. Каждый взгляд — как обещание. Он касался там, где никто не касался, — не тела, а души. Через кожу, через тепло, через дрожь.

Я его — тоже. С дрожью, с замиранием сердца, с молитвой на губах. Он красивый — не той кукольной красотой, а живой, мужской, настоящей. Шрамы, мышцы, твёрдая кожа, горячая, как натопленная печь. Пахнет дымом и мятой, и этот запах кружит голову, застилает глаза. Целую его грудь, живот, ключицы. Он выгибается, вцепляется пальцами в простыню, и чувствую, как он сдерживается, как боится сделать больно.

— Не сдерживайся, — шепчу.

— Боюсь сломать.

— Не сломаешь. Я крепкая.

Он смеётся — тихо, вымученно, и опрокидывает на подушки.

Потом — он сверху, я снизу, и его губы на шее, на груди, на животе, на внутренней стороне бедра. Выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его плечи, чувствую, как он входит — медленно, бережно, спрашивая глазами, не больно ли.

— Не больно, — шепчу. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он двигается. Плавно, ритмично, будто танцует тот самый огненный танец, который мы танцевали на лугу. Только теперь нет травы, нет северного сияния, только свечи, белые простыни и его глаза, в которых отражается моё лицо. Закрываю глаза, и внутри всё взрывается — первый раз, второй, третий. Считаю себя, теряю счёт, сбиваюсь на середине.

Плачу. От избытка чувств, от того, что это наконец случилось, от того, что не знала, что так бывает. Он целует слёзы, шепчет что-то неразборчивое, гладит по волосам. Слышу только отдельные слова: «тише», «я здесь», «не плачь».

В какой-то момент я сверху — сама задаю ритм, сама решаю, как быстро, как глубоко. Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — благоговение, смешанное с жадностью.

— Ты прекрасна, — говорит.

— Заткнись, — отвечаю, потому что не могу слышать эти слова, не могу поверить.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись и целуй.

Он смеётся, притягивает за затылок и целует.

После. Потные простыни и тишина. Лежим в кровати. Простыня сбилась в комок, подушка упала на пол, вторая — наполовину сползла с кровати. Свечи догорели почти до конца, воск натёк на тумбочку. Я на его груди, слышу сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Он гладит по спине, перебирает позвонки, иногда задерживается на пояснице, чертит круги.