Книга Нечисть на полставки, страница 126 – Марина Андреева

На нём был чёрный костюм, белая рубашка — без галстука, он снял его за минуту до церемонии и сунул в карман Лены. Волосы собраны в низкий хвост, на лице — улыбка. Та самая, от которой когда-то подкашивались колени. В руках — букет из белых роз, выращенных лешим (тот специально для свадьбы вывел сорт с магией — розы не вяли на морозе и пахли ванилью).

Шла и думала о том, как мы сюда попали. О том, что было: перцовый баллончик, сгоревший галстук клиента, кофе на штанах Антона. О том, как он танцевал со мной на светящейся траве. Как плакал в Нави. Как вытащил из разбитой машины с переломанными рёбрами, весь в крови, и шептал: «Алиса, я люблю тебя». Как кричала ему в ответ. Как ожог побелел.

— Ты красивая, — сказал он, когда подошла. Взял за руку — пальцы горячие, чуть влажные от волнения.

— Ты красивее, — ответила.

Регистраторша — женщина с седыми кудрями и в очках с толстыми линзами — улыбнулась нам.

— Дорогие молодожёны, сегодня вы вступаете в законный брак. Брак — это не только праздник, но и труд. Будьте терпеливы друг к другу.

Слушала в пол-уха. Смотрела на Яра. На шрам на брови — его целовала в ту ночь, когда он впервые рассказал о Веде. На ямочку на подбородке — она появлялась, когда он улыбался. На его руки, которые держали мои — тёплые, сильные, с мозолями от руля курьерского велосипеда. Вспоминала, как эти руки обнимали, как держали в Нави, как гладили по голове, когда плакала.

— Обменяйтесь кольцами.

Яр надел кольцо — тонкое, серебряное, с гравировкой «Навсегда. Наперекор всему». Надела ему — такое же, с той же гравировкой. Кольца были простыми, без камней, потому что оба знали: наша драгоценность не в металле, а в том, что прошли. Пятьсот лет его ожидания, двадцать восемь лет одиночества — и одна ночь на Лысой горе, которая всё изменила.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться.

Поцеловались. Не страстно, а нежно — как тогда, в Нави, когда он впервые обнял по-настоящему, и почувствовала, что его объятия стали тёплыми, а не горячими. Лена всхлипнула, вытирая слёзы платком. Катя улыбнулась, прижавшись к Николаю. Марфа перекрестилась, а леший, стоящий рядом с ней, прослезился и вытер глаза рукавом армяка. Даже водяной в парике шмыгнул носом.

В четыре часа дня поехали в лес на древний обряд — на ту самую поляну, где когда-то собирали травы для Марфы. Только теперь она была украшена: на ветвях берёз висели белые ленты, на земле были разбросаны лепестки роз, а в центре горел небольшой костёр. Снег вокруг костра растаял, обнажив чёрную, пахучую землю. Пахло хвоей, дымом, мятой — Марфа набросала в огонь своих трав. В воздухе кружились снежинки, но они таяли, не долетая до пламени.

Марфа стояла у огня — в цветастом платке, в бусы из сушёных ягод, в войлочных тапках. Рядом — домовой в чистом кафтане (он специально пыль отряхнул), водяной в парике (лысину прикрыл — парик был рыжим, кудрявым, смешным) и леший с букетом полевых цветов.

— Для древнего обряда нужно прыгнуть через костёр, — объявила Марфа. — Символически. Огонь маленький, не бойтесь.

— Я не боюсь, — сказал Яр.

— А ты? — спросила Марфа, глядя на меня.

— Тоже, — ответила, хотя сердце колотилось. Сжала его руку сильнее, чувствуя, как его пальцы отвечают тем же.

Взялись за руки, разбежались и перепрыгнули через костёр. Пламя лизнуло подол платья, но не обожгло — Марфа заговорила огонь заранее. Почувствовала только тепло, как от летнего солнца. Подол остался белым, только чуть запахло дымом — горьковатым, терпким, как воспоминание о первой ночи.