Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 53 – Анна Гром

Про противопожарную безопасность сказать нечего, потому что её там нет. Желания слизня Валерика снести начисто этот гараж абсурда становится ещё понятнее. А если уж там осталась хоть тень тени следа преступления, то тут и говорить нечего.

Осознавать, что родного человека унесла не болезнь и не случайность, а чужие руки, чужая воля… Я даже не знаю, как это вывезти маленькой хрупкой молодой женщине. У меня не было ни единого сомнения, что мне надо быть с ней в день эксгумации. И то, что она меня не послушает и поедет туда, сомнений тоже не было никаких.

Я прибываю раньше неё, но почти в одно время с судмедэкспертами и ритуальщиками в чёрных машинах.

Кладбищенский покой бесцеремонно взламывается будничной суетой. Люди в темных спецовках действуют слаженно, почти механически, лишая происходящее всякого налета таинственности или сакральности. Для них это просто объект, очередная смена, тяжелый физический труд. Слышен резкий лязг металла — это ломы вгрызаются в бетонное основание, пытаясь поддеть тяжелую плиту. Рабочие перебрасываются короткими, грубыми фразами, обсуждая рычаги и точки опоры, их голоса звучат неестественно громко в этой тишине.

Судмедэксперты стоят чуть в стороне, кутаясь в куртки от утренней сырости. Они проверяют папки с документами, сверяют данные, их лица — застывшие маски профессионального безразличия. В воздухе повисает тяжелый запах потревоженной, влажной земли и старой каменной пыли. Когда памятник, наконец, поддается и с глухим скрежетом сдвигается в сторону, обнажая темный зев могилы, по моей спине пробегает ледяной холод. Глухие удары лопат о плотный грунт начинают свой монотонный ритм, отсчитывая секунды до того момента, когда правда будет вырвана из объятий земли.

Я смотрю на часы, потом на дорогу, ведущую к воротам.

Голубая Омода движется по аллее медленно, почти крадучись, словно сама машина чувствует непосильную тяжесть момента. Она паркуется поодаль, и я замираю, на мгновение забыв, как дышать. Дверь открывается медленно, и из салона выходит Ида.

Мое сердце сжимается от острой, почти физической боли. Она кажется совсем невесомой, почти прозрачной в этом холодном, безжалостном свете. На лице ни грамма косметики, и эта обнаженная естественность пугает: кожа белая, как мел, на фоне которой глаза кажутся огромными, бездонными провалами. Она похудела еще сильнее, одежда теперь просто висит на её плечах, подчеркивая пугающую, болезненную хрупкость. Она выглядит как надломленный стебель, который держится только на одной лишь невероятной силе воли.

Ида делает первый шаг по гравию, и я вижу, как дрожат её пальцы, судорожно сжимающие ключи. Она идет прямо к этому разверстому участку земли, и в её взгляде столько немого, застывшего страдания, что мне хочется броситься к ней, закрыть собой, увести отсюда и никогда не позволять видеть то, что сейчас происходит.

— Ида!

Она вздрагивает и останавливается. Кажется, ни меня, ни мою машину, подъезжая сюда, она не заметила.

— Ида, иди сюда.

Я бесцеремонно сгребаю её в охапку и кутаю в полы своей зимней — наконец-то купил себе нормальное зимнее, а не хрень на рыбьем меху! — парки, словно замёрзшего котёнка. Она не сопротивляется. Я чувствую, как она мелко дрожит, то ли её знобит, то ли еле сдерживает рыдания и плачет «внутри».