Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 38 – Анна Гром

— А потом, в одну из таких ночей, когда уже петлю на балку накидывал, голос услышал. Не ангельский, нет. Грубый такой голос моего сержанта, Петьки, которого под Аргуном разорвало. Он мне будто в самое ухо гаркнул: «Командир, ты чего, сука, творишь? Мы за что ложились? Чтобы ты тут сопли на кулак наматывал?» И такая меня злость взяла, Ростислав. На себя, на слабость свою. Понял я: если я сейчас уйду, то и память о них со мной уйдет. Мертвым наши слезы не нужны, им нужно, чтобы мы за них этот воздух вдыхали. Чтобы мы жизнь продолжали, раз им не довелось.

Димитрий поднялся, расправив широкие плечи. В этот момент он меньше всего походил на священника. Он был воином, который нашел в себе силы сменить автомат на молот и крест, но не утратил готовности к бою. Теперь за души людей.

— Бог — он ведь не в иконах только. Он в движении. В том, чтобы встать, когда ноги подкашиваются. Ты на дела свои смотришь, на людей, а сам будто через мутное стекло глядишь. Вылезай на свет, парень. Хватит в тенях прятаться. Марина твоя там, где боли нет. А ты здесь. У тебя руки сильные, голова варит. Не смей предавать жизнь тем, что превращаешь её в затянувшиеся поминки.

Он поворачивается ко мне и кладёт мне на плечо тяжёлую ладонь.

— Не ходи никогда по черни на погост. А то закрутит тебя, заплутаешь в собственных мыслях и останешься здесь навечно. Снег заметет, и только к весне откопают. Поезжай домой, Ростислав. Живи за троих.

Отец Димитрий мне будто ускорения придаёт. Я разворачиваюсь и иду к машине, будто меня кто-то в спину гонит. Вроде мужик взрослый, а мурахи по спине бегут табунами и, кажется, что из черного, бездонного зева кладбищенских ворот на меня смотрят сотни глаз. Нет, не отец Димитрий. Кто-то совсем другой. Или другие.

Я будто шагнул за разделительную полосу между миром живых и мёртвых и меня вот-вот затянуло бы туда, куда я так отчаянно стремился. Но, чёрт побери, я не думал, что это будет так страшно!

Заведя мотор, я включаю печку на полную. Мне нужно согреться. Мне нужно позвонить Иде.

Я не беру трубку. Это имя разъедает мои глаза серной кислотой. Я смотрю на черные буквы, выжженные на светлом фоне экрана, и пальцы словно каменеют — я не могу заставить себя даже сбросить звонок. Год назад я молила небо об этой вибрации в ладони, я жила ожиданием этого самого момента. А теперь смотрю и чувствую лишь глухое, липкое недоумение. Зачем? Зачем я ждала тогда, и зачем он врывается в мой выстраданный покой сейчас?

Звонок обрывается, когда время ожидания истекает. Тишина кажется оглушительной. На второй раз я просто наблюдаю за агонией экрана. На третий — резким движением сбрасываю.

Этот звук был похож на стук в крышку гроба. Там, на самом дне моей души, в герметичном ящике покоятся самые трудные чувства: выпотрошенная уязвимость, звенящее одиночество и мое изломанное, преданное сердце. Глядя на себя сквозь призму этого невыносимого года, я вижу ту, прежнюю Иду. Она жаждала просто не быть одной. Ей было почти безразлично, кто станет ее спутником, лишь бы заткнуть зияющую дыру в груди, лишь бы избежать страшной встречи с самой собой. В мире, где больше не было ни папы, ни мамы, ни Валеры.

Я искала в Ростиславе спасение от самой себя. А при таком раскладе "долго и счастливо" просто не возможно.