Книга Месть ниоткуда, страница 49 – Михаил Михайлович Попов

— А почему вы не сообщили в милицию?

Брови поднялись и опустились.

— С какой стати? Человеку стало плохо, мы уложили его в палату интенсивной терапии. Попытались связаться с родственниками. Но у него с собой практически не было документов.

— Он скандалил?

По тонким губам моего собеседника пробежала усмешка:

— Скандалил.

— Тут что-то не так, — произнес я, хотя сначала собирался всего лишь подумать это.

— Что вы имеете в виду?

— У вас тут солидное, явно очень дорогое заведение — для чего вам тут держать, да еще в палате интенсивной терапии, нищего старика? Сколько это стоит в день?

— Триста долларов. Раньше было дороже.

— И вы хотите убедить меня, что так вы поступаете всегда: подбираете на дороге всех бомжей и укладываете…

— Нет, не подбираем. Ипполит Игнатьевич все же не бомж. Но вы правы: тут случай особый.

— А-а.

— Мы с Ипполитом Игнатьевичем хорошо знакомы. Меня, кстати, зовут Модест Михайлович, я директор и главный держатель акций этого предприятия.

Я опять сказал «а-а».

— Когда-то давно мы работали вместе с Ипполитом Игнатьевичем. В самом конце восьмидесятых. Я был ведущим инженером в разваливавшемся нашем институте. А он заместителем главного бухгалтера, председателем местного комитета профсоюза, потом возглавлял какую-то ревизионную комиссию. Я уже не помню, как это тогда называлось. Сколько он у меня крови тогда выпил, — вдруг всем большим своим организмом вздохнул Модест Михайлович.

— Не понял.

— А чего тут не понимать? Назревала приватизация, акционирование, никто в этом ничего не соображал, а я соображал или думал, что соображаю. Повел, что называется, за собой массы, меня выбрали руководителем на конкурсной основе, и вот теперь здесь мы имеем то, что имеем.

— А Ипполит Игнатьевич бился за справедливость?

— Ну, слава Богу, вы все понимаете. Я не спорю: он исключительно честный человек, чужой булавки не возьмет, но в определенные исторические моменты такие люди объективно превращаются в тормоз. Вредный ржавый тормоз!

Директор опять вздохнул.

— Если бы вы знали, сколько он написал писем, сколько накликал проверок. Лет шесть или восемь мы в основном занимались тем, что отбивались, доказывали, что мы не воры, не бандиты, не обираем вдов и сирот.

Он говорил просто, не позируя, без самодовольства и злости. Сказать по правде, я даже где-то его понимал. Мне снова вспомнилась история с маминой стиральной машинкой.

— Мы объективно не могли сохранить институт: ну не нужен он был тогда никому, да и сейчас о его реанимации какой-то речь не идет. Все ценное когда-то оборудование стало уже хламом, контингент поменялся. Кто смог перестроиться, тот работает и зарабатывает. Тем, кто захотел уйти, мы выплатили какие-то по тем временам реальные деньги. Заметьте: никто на нас не жаловался, не судился с нами — только Ипполит Игнатьевич. Но так же не бывает: один прав, а все остальные — сволочи!

Я подумал, что иногда бывает.

Модест Михайлович встал и сделался коротконогим, квадратным, халат на нем доходил почти до пола. Формирование приязни к нему во мне приостановилось.

— И вот обратите внимание: этот самый Ипполит Игнатьевич, считающий нас ворами и хапугами, является к нам с новым, каким-то совсем уж безумным скандалом, а мы, вместо того чтобы тихо его выпроводить, сбросить в районную больницу, укладываем к себе, в палату, где каждый койко-день стоит десять тысяч рублей.