Книга Месть ниоткуда, страница 31 – Михаил Михайлович Попов

— Не хочешь — не говори, но что с тобой, Петрович? Лица нет, глаза больные.

Он кивнул.

— Родя.

— Опять?

Родя — сын Петровича. Двадцатилетний, стодвадцатикилограммовый парень, сорок восьмой размер шнурованных ботинок, камуфляж, бритая голова с узкой полоской растительности от лба до затылка. Родя был одним из лидеров националистической группировки, «чистил» подвалы и теплотрассы города. Отцу время от времени приходилось выцарапывать его из какого-нибудь застенка. После каждого такого скандала он неделю сидел дома за компьютером и играл в шахматы: Родя — мастер спорта, что очень трудно предположить, глядя на его кулаки. Шахматные фигурки должны были бы разбегаться в ужасе от этих пальцев. Через неделю его опять тянуло в «живое дело». В последний раз они подожгли бытовку в какой-то промзоне в Бирюлёве. Отцу пришлось заплатить очень много денег, чтобы Родя не сел на скамью подсудимых.

— Хуже, — сказал Петрович.

— Что, извини, убил кого-то?

Он отрицательно, но нерадостно покачал головой.

— Себя решил зарезать.

— Не понял.

— Да сам пока ничего не понимаю.

Договорить нам не дали — вошла секретарша и мягко сказала, что меня ждут. Что? Меня ждут двое в моем кабинете. Да? Я обрадовался. Клиенты? Нашли даже без вывески, не заросла еще тропка.

Петрович махнул мне рукой — иди, мол. Он явно жалел, что заговорил о сыне. Ничего, захочет — расскажет потом.

* * *

Я влетел к себе, напевая, и выглядел наверняка глупо, особенно в глазах тех, кого в кабинете застал. Нина и Майя. Что это еще такое?! До «моего» дня еще было…

— В чем дело?

Нина была в платиновом парике, как смазливая дурочка из рекламы «Орбита». Выражение лица у нее было решительное и презрительное. Майка рылась в моем компьютере, чего я не терплю: любое вмешательство со стороны подмешивает немного чуждой психики в его характер.

— Значит, так, — сказала Нина, прикоснувшись к своему волосяному шлему, — обстоятельства изменились.

— Меня не интересуют твои обстоятельства.

Она и не подумала вступать в полемику.

— Теперь ты будешь видеться с Майей чаще. Не бойся: условия договора не меняются, а только видоизменяются. Все сверхурочные работы будут оплачены.

— Да? — спросил я, но, кажется, она не заметила иронии в моем тоне.

Тогда я подошел к рабочему столу, оторвал от него Майку и вместе с креслом откатил ее в угол кабинета.

— Да. За каждый переработанный день два дня отнимаются от моего отпуска.

После этого она встала и, не дожидаясь моего согласия или хотя бы мнения на этот счет, вышла вон. Походка у нее была такая, что слышалось цоканье каблуков даже сквозь весь здешний ковролин.

— Почему от тебя так противно пахнет? — спросила вежливая девочка.

Ничего не отвечая, я обследовал свой шкаф и холодильник. Удивительно: содрав табличку с входной двери, Петрович не тронул ничего внутри кабинета. Осталась в целости упаковка яиц, железная немецкая кружка, где их можно сварить, и кипятильник. Мама-покойница утверждала, что кружку принес с войны ее сосед по коммуналке как трофей. Несильно разжился на разгроме Европы этот освободитель. Неужели был таким же принципиальным, как Ипполит Игнатьевич?

Майка наблюдала за мной из угла. Время от времени жадно поглядывая в сторону компьютера. Фиг тебе, возможная дочь!

Я налил в дедову кружку из графина старой, застоявшейся воды, положил туда два яйца.