Книга Месть ниоткуда, страница 22 – Михаил Михайлович Попов

— А сколько их там? — Я прикидывал, что, в случае чего, от одного или двух хлипких отобьюсь.

Сержант еще раз затянулся.

— Четверо. Такие здоровые. Задержаны за попытку убийства олимпийского чемпиона по борьбе.

— А больше ничего нет?

Он вздохнул.

Я зашептал:

— Я бы заплатил, но, сам знаешь, откуда у меня? Все вынули. Но я тебе вышлю или привезу, когда… ну не могу я к этому бомжу!

— Понимаю. А он еще под утро блевать начнет.

Я попытался рухнуть на колени, но конвоир бдительно не дал, приподнял руку. Вдумчиво докурил сигарету.

— Ладно. Но учти: только до утра. Пока начальства нет.

— Ой, спасибо, спасибочки, сколько я тебе, то есть вам…

— Да ладно, что мы, не люди?..

«Люди! Люди!» — восторженно соглашался я, пока меня вели в другую камеру. Зачем на них наговаривают? И я сам грешен: бывало, наговаривал, и еще как. Что, мол, страна у нас оккупирована ментами, что бойся человека в серой форме, что опричники они. Вот, пожалуйста — человек, усталый человек в форме, проникся, пожалел, реально поможет.

Новая камера тоже была двухместной, и условия там тоже были не идеальными. На нижней койке лежал человек в майке и курил. Дым мы перетерпим.

— Здравствуйте, — сказал я и полез на второй этаж, чтобы пасть на матрас: забудемся, быть может, тревожным сном.

— Тебя как зовут? — спросили снизу.

Голос был значительный, бывалый, и я, хоть мне и не хотелось следить тут своим именем, назвался.

— Выпить хочешь?

Выпить хотелось: я был в том состоянии, когда прошлое опьянение уже схлынуло полностью, но оставило многочисленные шероховатости в нервной системе. Пожалуй, и не заснешь. Одно только тревожило: чем отдариваться в случае чего? У меня прочно сидело в сознании, что тюремные правила заковыристы и поработительны. Вход — рубль, выход — два.

Внизу уже булькало, донесся запах коньяка.

— Слазь.

В камере имелся табурет. Хозяин нижней койки усадил меня напротив себя и протянул стакан и кусок лимона. Даже в полумраке камеры можно было рассмотреть, что он не выглядит уркаганом и рецидивистом. Ни наколок, ни специфических манер. Просто крупный мужчина в домашней майке и трениках. Почему он на нарах?

«А, пропади все пропадом», — подумал я и выпил. Сжевал лимон вместе с коркой. Он тоже выпил.

— Слушай, это из-за тебя тут все с ума посходили?

— Из-за меня, — кивнул я и усмехнулся. Вдруг стал чувствовать не свою особую неудачливость, а наоборот — свой, в каком-то смысле, привилегированный статус. Так, наверно, ощущает себя носитель самой редкой болезни в больнице.

— А что ты натворил-то?

Коньяк снова бесшумно, маслянисто скапливался на дне стакана.

— В том-то и дело, что ничего! Ни за что закрыли.

— Все так говорят, но так не бывает, чтобы совсем ни за что.

На секунду я замер, понимая, что стал участником какого-то архетипического тюремного разговора. Сколько миллионов людей подобным образом отвечало на подобные вопросы! Но эти родимые пятна рефлексии легко смываются коньяком.

— Бывает. Привез я сюда, в отделение, старичка, бухнулся он тут на колени перед одним майором, а через пару дней майора того раздавило самосвалом.

Сокамерник тоже выпил.

— Слышал я эту историю.

— Ну вот. Я только шоферил, ни сном ни духом, а меня цап — сообщник.

Я захихикал, прикладывая к виску стакан.

— История какая-то мутная, — задумчиво проговорил человек в майке, откидываясь на подушку. — Меня Николай зовут.