Книга Алрой, страница 21 – Бенджамин Дизраэли

“Давайте-ка это сюда!” – крикнул Шерира.

Мгновенно вспомнил Алрой напутствие Джабастера: “Лучше смерть, чем жизнь без талисмана”. Мысль эта придала пленнику силу и решимость обреченного. Он вырвался из цепких рук, выхватил из костра горящую головню и, угрожающе размахивая ей, встал в оборонительную позицию.

“Он храбрый малый. За это заплатит жизнью”, – спокойно заметил Шерира.

“Командир!” – с дерзостью отчаяния закричал Алрой, – “Слушай меня внимательно! Я пилигрим, я беден, как нищий. Вещь эта – не украшение, а мой священный талисман, для тебя пустая безделица, для меня она – дороже жизни. Но о моей жизни не заботься, бойся за свою. Кто приблизится ко мне – умрет. Добром прошу – отпусти!”

“Убить его”, – сказал Шерира.

“Кинжалом заколоть!” – уточнил Кислох.

“Давай сюда украшение!” – гаркнул один из шайки, не решаясь подойти к Алрою.

“Бог Давида защитит меня!” – в исступлении закричал Алрой.

“О, да он иудей!” – воскликнул Шерира, взволновавшись настолько, что даже встал с ковра, – “пощадим его, ведь и моя мать была еврейкой!”

Бандиты, приготовившиеся исполнить предыдущий вердикт атамана, опустили оружие, попятились назад. Алрой по-прежнему пребывал в боевой готовности.

“Доблестный пилигрим”, – непривычно мягким голосом заговорил Шерира, подвигаясь к своему пленнику, – “ты держишь путь в святой город?”

“В город предков!”

“Смелое предприятие. Откуда следуешь?”

“Из Хамадана”.

“Изнурительный путь. Тебе нужен отдых. Как тебя зовут?”

“Давид”.

“Ты среди друзей, Давид. Ты в безопасности. Располагайся, отдыхай. Я вижу, ты колеблешься. Тебе нечего бояться. Вечно живая в моем сердце память о матери – порука тому”. Тут Шерира достал кинжал из ножен, наколол им руку и, окровавленную, протянул ее Алрою. Тот, зная, как поступить, коснулся губами свежей раны.

“Я дал клятву, и она принята, – сказал атаман разбойников, удовлетворенный жестом Алроя, – я никогда не изменю тому, в чьих жилах течет моя кровь”. Сказавши это, Шерира взял Алроя за руку, усадил на свой ковер.

4.4

“Ешь, Давид”, – сказал Шерира.

“Я буду есть хлеб”, – ответил Алрой.

“Неужто за три недели в пустыне ты так пресытился свежим мясом, что откажешься от молодой газели? Сегодня утром я убил ее своим копьем. Нежный вкус, халиф позавидует”.

“Не сомневаюсь, но прошу хлеба”.

“Бери то, что тебе по нраву, хоть и странно это – предпочесть простой хлеб великолепнейшему мясу”.

“Благодарю, добрый Шерира. Касательно мяса у евреев особые законы”.

“Я что-то слышал об этом от матери – она еврейка. Отец курд. Я в выигрыше всегда, кто бы ни был у всевышнего в фаворе”.

“Бог один, а Магомет – его пророк, – провозгласил Кислох, – пью за твое здоровье, иудей!”

“Присоединяюсь, – заявил другой разбойник, – мой отец был гебром, из Эфиопии. Все свое состояние он пожертвовал для дела веры. Результат – его сын гол, как сокол”.

“А я – индиец, и верю в золотую фигуру божества, что пребывает в храме в Дели”, – сказал темнокожий разбойник, обладатель быстрых и блестящих глаз.

“У меня нет веры, – признался черный негр, сверкая белозубой улыбкой, – но если б я поверил, то непременно в твоего бога”, – добавил он, обращаясь к индийцу.

“Я всегда хотел быть иудеем, моя мать была хорошей женщиной”, – глубокомысленно произнес Шерира.

“Евреи богаты”, – заметил кто-то.