Книга Огненный крест, страница 578 – Диана Гэблдон

Роджер покачал головой, положив руку ей на плечо.

— Не надо. — Горло саднило так сильно, как было только в первые пару недель после повешения. Он машинально нащупал шрам и провел пальцем по шероховатой линии под челюстью. — Знаешь, в следующий раз, как будешь у своей тети в «Горной реке», нарисуй автопортрет.

— Что, самой себя? — изумленно отозвалась Брианна, хотя Роджеру показалось, что эта идея ей понравилась.

— Конечно. И тогда твое изображение останется навсегда. — «И Джем запомнит тебя, если с тобой вдруг что-то случится». Невысказанные слова повисли над ними в темноте, и оба вдруг замолкли. Вот так приободрил.

— Я бы хотел иметь твой портрет, — тихо добавил Роджер и провел пальцем по щеке и виску Брианны. — Когда мы будем очень старыми, посмотрим на него, и я скажу тебе, что ты ничуть не изменилась.

Брианна фыркнула в ответ, но повернулась и чмокнула его пальцы, а затем перекатилась на спину.

— Я подумаю.

Не считая шепота пламени и легкого треска оседающих дров, в комнате было тихо. Ночь стояла холодная, но безветренная. Утром будет туман — когда Роджер выходил на улицу, он почувствовал, как от деревьев к земле притягивает сырость. Однако в доме было тепло и сухо. Брианна еще раз вздохнула, и Роджер почувствовал, что ее снова клонит в сон, как и его самого.

Искушение безболезненно поддаться дремоте было велико. Брианна на время избавилась от своих страхов, а Роджер по-прежнему слышал этот шепот: «Он бы меня даже не запомнил». Только теперь он звучал по другую сторону двери в его мыслях.

«Я помню, мама», — подумал Роджер и открыл ее настежь.

— Я был с ней. — Он лежал на спине, глядя на потолок из сосновых брусьев, стыки между которыми были едва различимы, хотя его глаза уже привыкли к темноте.

— Что? С кем? — прозвучал сонный голос Брианны.

— С мамой. И бабушкой. Когда… та бомба…

Бри резко повернулась к нему.

— Хочешь рассказать? — Она нащупала его ладонь и сжала ее. Роджер и сам не знал, хочет ли рассказывать, но сжал ее руку в ответ и кивнул:

— Да. Наверное.

Он глубоко вздохнул, чувствуя запахи кукурузной каши и лука, витающие в углах домика. Где-то в самой глубине носа витали воображаемые запахи вентиляционных шахт и каши на завтрак, сырой шерсти и бензиновых выхлопов от грузовиков, которые и проложили ему дорогу по лабиринту памяти.

— Все случилось ночью. Заревели сирены воздушной тревоги. Я знал, что это такое, и все равно каждый раз пугался до ужаса. Одеваться было некогда; мама вытащила меня из кровати и просто накинула на меня пальто поверх пижамы. Мы выскочили, побежали вниз по лестнице — там было тридцать шесть ступенек, я посчитал их в тот день, когда возвращался из магазина, — и кинулись в ближайшее бомбоубежище.

Ближе всего была станция метро через дорогу: грязно-белая плитка и мигающие лампы дневного света, пугающий поток воздуха где-то в глубине, будто дыхание дракона в пещере.

Люди толкались, смотрители пытались перекричать шум толпы. Все дрожало: пол, потолок, сам воздух.

Громко топая по деревянным ступеням, поток беженцев хлынул вниз, на уровень ниже платформы, потом еще и еще, продвигаясь к безопасной глубине.

Бомбы проходили на пятнадцать метров вглубь, на самых нижних уровнях было безопасно.

Преодолев первый лестничный пролет, они в толкотне поспешили через туннель из белой плитки к следующей лестнице. Верхняя площадка была широкой, но вниз вели узкие ступени, и толпа водоворотом заполонила их, спускаясь тонким ручейком, пока беженцев из туннеля позади все прибывало.