Книга Скажи пчелам, что меня больше нет, страница 303 – Диана Гэблдон

И все же во мне бурлила радость от рождения первого младенца. Я слышала негодующие крики ребенка, дыхание Сюзанны, глубокое и медленное, тихие голоса и потрескивание огня, бульканье воды в котле — однако надо всем царила тишина, и я чувствовала только биение моего собственного сердца. А еще состояние покоя, глубокого покоя, пока еще далекого от печали… Я держала крошечное тельце и вытирала подолом ее — да, ее — крошечное личико с закрытыми глазами, которые никогда не откроются. Выждав немного, я положила малышку на принесенную Агнес тряпицу и повернулась, чтобы позаботиться о ее матери.

— У тебя сын, Сюзанна, — мягко сказала я. — Агнес, будь добра, принеси его.

Она исполнила просьбу, закусив губу от напряжения и боязни уронить братика. Малыш весил меньше пяти фунтов (все-таки один из двойни, к тому же недоношенный), однако был нормально развит. Я положила его на грудь Сюзанне; медленно подняв руку, она придержала головку ладонью.

— Все будет хорошо, родной, — сказала она ему низким, охрипшим от крика голосом. — Не бойся. — Прикрыв глаза, она спросила у меня: — А другой?

— Прости, — тихо ответила я и сжала ее руку. — У тебя только сын.

Сюзанна сделала вдох, который всколыхнул ее истерзанное чрево.

— Спасибо, мэм, — прошептала она.

Малыш по-прежнему пищал, словно разъяренный шершень, но когда мать прижала его к своей груди и засунула сосок ему в рот, крик моментально прекратился.

Пот заливал мне глаза, стекал по шее. Я села на пятки и вытерла лицо юбкой. Сюзанна резко вздохнула, и распухшая нога у моего плеча напряглась. Приближался послед. Я взялась за пуповину, все еще связанную с неподвижным телом у очага, и наружу вывалилась довольно большая плацента, темная и кровавая, как оленья печень. Сюзанна снова зарычала, и следом выскользнула вторая плацента.

— Ладно, — наконец очнулась я. — Агнес, накрой мать одеялом. Сюзанна, я помассирую тебе живот, чтобы вызвать сокращение матки и остановить кровотечение. Это…

Я повернулась к сумке за менструальной салфеткой и увидела Джейми. Стоя на коленях у очага, он смотрел вниз на мертвую девочку с выражением, от которого у меня замерло сердце.

Он поднял глаза, будто от прикосновения, и мы прочли на лицах друг у друга одно и то же имя.

Фейт.

Я кивнула; меня душило горе столь же огромное, как и в тот момент, когда я потеряла ее. Джейми склонил голову и протянул руку к крошечному сморщенному тельцу, почти накрыв его ладонью. Упавшая слеза заблестела на тыльной стороне кисти, другая — на изгибе маленького лба, красного в отсветах огня.

Поддавшись глубинным воспоминаниям, я подняла девочку и прижала к груди, придерживая крошечную головку. В это мгновение я держала свою погибшую дочь, остро ощущая собственное горе. Я закрыла глаза, зная, что должна положить ее и заняться своей работой, но не могла отпустить малышку; мое сердце медленно билось рядом с угасающим теплом хрупкого тельца.

Я не могла отпустить младенца. Не могла выпустить Фейт из рук. В конце концов ее забрали. Я осталась в пустоте, в одиночестве, в окружении холодных каменных стен.

Сопли текли у меня из носа, щекоча губу; я утерлась рукавом, все еще прижимая ребенка к груди и чувствуя, как вновь разрывается мое сердце.

— Давай я возьму, саксоночка, — шепнул Джейми и протянул руки.