Книга Кедровая долина, страница 29 – Грейс Агиляр

Исполнив королевское поручение, Стенли распрощался с Моралесом и покинул приемный зал. Идя вдоль сада, он различил сквозь ограду знакомую фигуру. Мари неспешно шла по садовой тропинке. Желание немедленно встретиться с нею и узнать причину перемены пересилило волю и здравомыслие. Плохо сознавая, что делает, Артур вернулся. Не будучи приглашенным, он вошел в дом и проскользнул незамеченным в сад. Еще минута, и Артур стоял против Мари.

Глава 12

“Если так глядит притворство, небеса притворны.

Я этому поверить не могу”.

(Уильям Шекспир, “Отелло”, перевод Б. Пастернака)

Едва дон Фердинанд Моралес вышел из дома, как услышал за спиной звук робких шагов. Обернувшись, он увидел дона Луиса Гарсиа, который приветствовал его с печальным выражением лица и неуверенностью в голосе. Никогда не скупящийся на сочувствие к ближнему, Моралес осведомился, не случилось ли несчастья.

“Сохрани Боже от несчастья, дон Моралес! Вот только разлад мыслей терзает мой дух. Хранить молчанье – худо, ведь равнодушие преступно. Однако говорить – мучительно, ибо причинять горе противно миролюбию моей души. Непосилен груз противоречий, мне надобно спасительное наставление…”

“Мой друг, вы просите совета, и я готов служить, ибо совет полезен тому, кто бескорыстно ищет знаний. Однако объяснитесь яснее, – с полуулыбкой ответил Моралес, – слова ваши показались мне туманны. Я не сомневаюсь, что такой прямой и честный человек, как вы, не остановится пред выполнением долга, каким бы трудным он ни был!”

“Разумеется, дон Моралес! Беда, однако, в том, что дело сложно, путано и нелогично. Я вправе бездейственно созерцать ход дурных деяний, которые и без меня наружу выйдут. Открывшись, принесу горе там, где должен бы доставить радость. Возможно, могу остановить худое, но рискую впасть в немилость за мнимую ложь. Впрочем, моя боль второстепенна…”

“Мой добрый друг, в чем же состоит сия головоломка?”

“Суть дела такова. Некая жена лжет мужу, которой беззаветно верит ей. К женщине вернулся возлюбленный юности, и мысли ее о нем, и они тайно видятся. Я мог бы предотвратить встречу, призвать обманщицу к лучшим чувствам, вразумить мужа, наконец! Но вправе ли посторонний вторгаться в дела супружеские? Об этом наставлении я и просил вас, дон Фердинанд Моралес!”

“О, дон Луис Гарсиа! Угроза чести – великое бездолье. Если известные вам основания серьезны – ваш долг сказать!”

“Кому?”

“Пастырю заблудшей овцы – ее мужу!”

“Положим. Но это значит, что вкушающего радость бытия я ввергну в ад ревности и подозрений!”

“Мы проклинаем лекаря, причиняющего боль, но, исцелившись, любим его. Вот совет мой, дон Луис: расскажите мужу известное вам, не утаивая и не прибавляя. Одну только простую правду. Кто знает, может статься, что, объяснившись, муж и жена не сойдут с пути счастья. Ведь вещи выглядят со стороны, порой, обманчиво, не так ли?”

Дон Луис медлил, размышляя и сомневаясь. Допустим, он просветит Моралеса, но если тот станет действовать, как только что сказал – благоразумно и не теряя головы – то не повредит ли это заветным планам? Однако промедление повредит им еще больше: Стенли сейчас объясняется с Мари, и обидно будет, если ревность мужа не поспеет к этой сцене.

“Да укрепит Бог ваши силы, мой бедный друг! – произнес дон Луис полным сочувствия голосом и положил руку на плечо Моралесу. Тот вспыхнул, боль пронзила сердце, он с трудом устоял на ногах. Чужая беда – трофей рассудка, своя – добыча страсти.