Онлайн книга «Якобинец»
|
— У вас, Андрэ, вы позволите называть вас так? в России при жизни императора Павла людей обвиняли в «якобинизме» за малейшее несогласие с государственными порядками, как осуждение крепостного права, желание видеть Россию конституционной монархией и т.п. Нет нужды говорить, что настоящих республиканцев, якобинцев в екатерининской и павловской России просто еще не было или почти не было… Стремление слегка ограничить самодержавие конституцией это верх «революционности» для россиянина конца прошлого века. Жак Княжнин, Александр Радищев и некоторые другие это исключения… Я мог бы назвать еще некоего Теодора Каржавина.. неужели ваш родственник или совпадение? — Фёдор Каржавин, – мягко поправил его молодой человек, – и это не совпадение, – но продолжайте… — Режим Реставрации 1814 года был достаточно мстителен и к нам и к бонапартистам. Вернув власть, роялисты забыли и думать о какой-либо сентиментальности и сострадании к побежденным, они жаждали казней и ссылок, мести и крови! И начались высылки и казни! Я далеко не сентиментален, сударь, как вы это надеюсь, поняли, и всё же…чего они жалуются на жестокость революции в 1793? Разве сами они не расстреливали пленных республиканцев, а отпускали с благословением? Разве не казнили якобинцев на отвоеванных у Французской Республики территориях? Разве дворяне не рукоплескали казням защитников ненавистной им Республики? К чему при этом слезно жаловаться на жестокость? Считаю, что наша позиция, по крайней мере, честнее, не давая пощады роялистам, мы и не рассчитывали на пощаду с их стороны, не взывали к гуманности задним числом… Ответьте же мне, почему убийства, аресты и казни республиканцев при монархии это «справедливо», это «защита существующего строя», зато аресты и казни воинствующих монархистов в революционной Республике это отчего-то уже «тирания и кровожадность»? Что же это, сударь, как не двойная мораль… Вялым жестом Норбер поправил галстук и, наблюдая за юношей, понял, что переваривать полученную информацию он будет долго. Наконец Каржавин собрался с мыслями и сделал неожиданный вывод: — Значит, вы считаете, что наши усилия, у себя в России …заведомо обречены? Куаньяр вдруг отчего-то не решился встретиться с ним взглядом: — Андрэ… этого я не говорил.. я ничтожно мало знаю о вашей стране, чтобы судить верно… — Месье Куаньяр…возможно, Россия станет для вас не совсем чужой страной,…и вы станете думать иначе, неужели Максимильен ничего еще не говорил вам? По выражению лица Куаньяра Каржавин понял, что поторопился с заявлением. Невозмутимое лицо Норбера вдруг изменило выражение, этого юноши он мог не опасаться: — Что вы имеете в виду, что вам известно, Андрэ…снова высылка.. эмиграция? Чьим приказом?.. и так далеко.. во имя Разума, зачем? Они решили добить нас в Сибири? Не молчите, Андрэ, скажет он мне это раньше или позже, это не изменит ничего. Вы можете не поверить мне, но я действительно невыносимо устал… Выражение крайне взволнованного лица Каржавина стало смущенным и торжественным одновременно: — Дело не в этом… Месье Куаньяр.. ваш сын и моя сестра… — Я правильно понял вас? — Совершенно. Но так как, наших родителей нет в живых, они могут просить благословения только у вас… Норбер думал об очаровательной золотоволосой девушке, застенчиво скрывшейся в своей комнате после его появления, думал он недолго… |