Онлайн книга «Якобинец»
|
Посетив камеру Куаньяра на следующий день, граф столкнулся с выходящим врачом. — Могу я узнать, что случилось, месье? — Схватило сердце.. Удивительно, этот якобинский выродок здоров как вол и кажется, если не отправят на гильотину, которой он заслуживает, то ничего иного ему не угрожает..и вдруг ..кто бы мог подумать…», – чёрствый тон и грубая насмешка сопровождались небрежным жестом. Де Бресси вдруг жестко оборвал его: — Выбирайте выражения, сударь! Перед вами дворянин и пэр Франции! Этот человек был мужем моей …покойной племянницы! Врач побледнел и, запинаясь, ответил, прижав руку к груди: — Извините,… господин граф! Де Бресси присел рядом. — Как вы себя чувствуете, Норбер? Куаньяр слабо улыбнулся: — Спасибо, не беспокойтесь, мне лучше.. А заодно и выяснилось, что сердце у меня всё-таки… не бронзовое… — Вас выпустят в понедельник..Всё уже решено.. высылка.. Брюссель.. Я.. обязательно приду проводить вас и внуков, я стар, Норбер, не думаю, что мы еще встретимся…, – с минуту де Бресси молчал, а затем вдруг порывисто обнял республиканца. «О, якобинцы, век наш недолог. Где наша юность, наши мечты? После победы – кровь Термидора, После победы – изгнанья пути. О, якобинцы, где же вы, где вы? Вихрем жестоким разбросаны все. Кто-то в Кайенне, кто-то в Женеве, Кто на Монсо, кто-то на Эрранси. Встретимся все мы, что уцелели, Вспомним о мертвых, примем живых, Нет ни Сен-Жюста, ни Робеспьера… Как же теперь мы жалеем о них! Вспомним еще раз небо Парижа… Франция, как ты от нас далека! Где-то в Брюсселе, кистью Давида Заговорит монтаньяров тоска. Что же теперь скажут нам наши дети? Родины нет ни у них, не у нас. Ветер судьбы разбросал нас по свету. Если бы собраться в последний нам раз!» (Елена Шонь, 1991 год. Спасибо автору стихов). Изгнание якобинцев. Годы эмиграции 1816-1825 гг. Массовая депортация французских революционеров в 1816-1819 годах, привела лишь к тому, что на территориях франкоязычных Бельгии и Швейцарии образовались целые компактные группы ссыльных якобинцев -эмигрантов. Власти этих стран были обеспокоены таким положением вещей, а отчеты тайной полиции показывали, что отнюдь не случайно. Республиканцы даже в таких условиях сохраняли прежние связи между собой и не потеряли своей обычной активности. Интересно иное, даже в таких условиях эти несчастные упрямо продолжали делиться на жирондистов и якобинцев, а последние сохранили рознь между эбертистами, дантонистами и робеспьеристами. Эти люди жили своим прошлым, у них была трудная, но яркая жизнь, им было что вспомнить, по существу это всё, что у них осталось, реальность давно стала беспросветной и жестокой. Режимы буржуазной Директории и искуственной Империи были к ним остро враждебны, их убивали и бросали в тюрьмы. Они, которым одним было по силам построить новую модель общества, были вынуждены научиться банально выживать, бороться за жизнь… Грозный 1793 год это их молодость, время очень сложное и очень светлое одновременно, там остались самые благородные мечты и надежды, там у них был Смысл жизни, они точно знали, ради чего стоит жить и умереть, ради чего можно стойко переносить личную неустроенность, любые опасности и трудности. Те, кто хоть краем глаза достиг берегов Земли Обетованной, никогда не смогут повернуть назад, их считали замкнутыми, «фанатиками идеи», а они духовно задыхались в узких рамках буржуазной цивилизации Директории и Империи, в феодально-дворянском мирке Реставрации. |