Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 65 – Дарья Дядькова

Ветровский же винил себя в случившемся, полагая, что его общество так тяготило Евдокию, что вынудило ее уехать. Он решил последовать по ее возможному пути, выяснить все обстоятельства и убедиться в том, что она в безопасности.

Миновав, наконец, рощу, Егор Ильич выехал на Колпинскую дорогу. Дождь стал реже, и над полями, что простирались теперь по обе стороны пути, стелился туман. Ни одного знака человеческого присутствия не было кругом – ни огонька, ни струйки дыма над крышей. Пасмурное небо просветлело у горизонта, сплошная пелена туч разошлась, и стал заметен ход низких кучевых облаков, уносящих с собою влагу и холод. Забыв о том, что голоден, устал и промок насквозь, Ветровский невольно остановился, любуясь этим великолепием и благодаря за него.

Долгий путь в одиночестве дал ему возможность все обдумать. И если сначала, узнав о случившемся, Егор Ильич корил себя за то, что затеял все это – выслал Муранова и открыл Евдокии свое отношение к ней, то теперь странное спокойствие охватило его. Он уверился отчего-то, что все не зря, что как бы ни сложились теперь эти обстоятельства, пусть даже прямо против него, он готов принять их и примириться. Чувство его к Евдокии не только давало уверенность, что с нею все в порядке. Оно обретало все большую силу и научало его сердце не искать ничего для себя и видеть кругом красоту.

Уже в сумерках Ветровский подъехал к станции. Вблизи ее тянулась вереница различных экипажей и товарных обозов, задержанных карантином. Вокруг стояли шум и ропот путешественников, крики надзирателей, ржание лошадей. Поручив своего коня заботам служащих, он поднялся в смотрительский дом. Никогда не прибегавший без надобности к выгодам своего положения, теперь Ветровский надел мундир со всеми знаками отличия и тут же заметил, как он произвел впечатление на хозяина станции.

— Милости просим, ваше превосходительство, чего изволите? Самовар, ужин, ночлег?

— Ужинать и чаю. Да скажи мне, любезный, – начал Егор Ильич, сразу протягивая монету, чтобы не дожидаться этого недвусмысленного взгляда, что неизбежно последовал бы за просьбой – не видал ли ты сегодня среди проезжающих этой дамы?

С этими словами Ветровский осторожно достал из нагрудного кармана миниатюрный портрет в медальоне, раскрыл его и положил на ладонь.

Смотритель несколько секунд разглядывал изображение и сказал:

— Как же, были сегодня похожая дама с молодым человеком. Проследовали дальше.

Ветровский сжал руку вместе с портретом. Он неясно догадывался о чем-то, но узнать об этом наверняка было для него неожиданностью.

— Скажите, она ехала по собственной воле? – только и мог спросить он.

— Конечно, ваше превосходительство, они с господином тем много говорили, смеялись. Она его князем называла.

— Князь, значит. Что ж, Бог ему судья, – сказал Ветровский и развернулся к выходу.

— Никак дочка ваша, ваше превосходительство? – вслед ему спросил смотритель, но он не стал оборачиваться.

* * *

Дождь зарядил, казалось, на всю ночь, и бесчисленные струйки воды стекали по освещенным окнам. У одного из них сидела Прасковья Николаевна и водила пальчиком по запотевшему стеклу, рисуя вензеля и узоры, понятные одному ее воображению. Она вспоминала, как когда-то в детстве такими дождливыми вечерами Миша говорил, что они плывут на корабле. И правда, усадебная веранда, в стекла которой стучали мокрые ветви яблонь, походила на сказочное судно. Внутри было тепло и светло, стоял самовар и свежие плюшки с вареньем, можно было читать любимые книги или просто смеяться о чем-то своем, не боясь холода и непогоды, бушевавшей совсем рядом, за тонким стеклом.