Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 103 – Дарья Дядькова

— Разве это возможно? – голос Евдокии прервал ход его мыслей.

— Конечно, возможно – разве я не говорил тебе, что завел традицию собирать у себя на Новый год если не всех, то большинство своих друзей? Я приглашу твоего отца – как хорошего знакомого и начальника по службе, а с ним и всю его семью.

— Как же славно ты придумал! – уже весело говорила Евдокия – и мне даже не придется пока выезжать, я буду представлена просто как дочь своего отца.

— Ты права. Именно это я и хотел сказать – после Нового года. Пока не думай о представлении в свете. Я вижу, что убедил тебя, но также чувствую, как тебе это нелегко. Взгляни лучше, что я взял, – проговорил Одоевский, доставая из-за шубы две небольшие книги, – ты говорила, Рунский любит Пушкина.

Евдокия взяла из его рук лежавший сверху том, долго рассматривала его и, наконец, подняла на Одоевского изумленные глаза.

— Ты, верно, хочешь сказать, что я забыл о Вольтере – вовсе нет, он уложен особо, – невозмутимо объяснял Владимир, хотя сам прекрасно понимал причину удивления Евдокии – ну что же ты так смотришь на меня? Да, это последняя глава «Евгения Онегина», и ты, душа моя, держишь в руках один из последних оставшихся экземпляров. В книжных лавках его давно уже нет, а у твоего брата – будет, причем, с авторской подписью. Евдокия нетерпеливо откинула обложку и узнала почерк Пушкина – летом в Царском селе ей приходилось читать в рукописях отрывки его сказок.

«Милостивый государь, Евгений Васильевич! Я не знаю вас лично, но слышал о вас только хорошее; примите этот скромный дар моего искреннего к вам уважения, с коим честь имею оставаться,

А. Пушкин».

Небольшая подпись эта была составлена именно так, как того требовали обстоятельства: без намека на сочувствие к «преступнику», но с доброжелательным выражением.

— Как же он обрадуется! Спасибо тебе! – восторженно благодарила Евдокия, обнимая Одоевского.

— А как же ты думала: это так просто – связаться с литератором? – смеялся Владимир.

Задумавшись, он не заметил, как Евдокия обратила внимание на вторую книгу, лежавшую у него на коленях.

— Что же ты молчишь? «Северные цветы»! – послышался ее исполненный детской радости голос.

В тот же момент Онегин был забыт; Евдокии не терпелось увидеть напечатанное произведение ее любимого человека, узнать его мысли, развитие и которых происходило у нее на глазах.

— Загляни в поэзию, – произнес Одоевский, стараясь говорить ровно.

Но Евдокия не могла не уловить в его голосе этих лукавых ноток, которые так любила слышать.

— Зачем поэзию? – еще не догадываясь, отчего так звучит голос Владимира, спросила она.

— Узнаешь, – уже таинственно произнес Одоевский. На лице его была написана одна из самых замечательных улыбок, которые приходилось видеть Евдокии.

— Двадцать семь, – открыв содержание альманаха, произнесла Евдокия и вскоре нашла нужную страницу – Языков… Баратынский… Володя, я, конечно, люблю поэзию, но все это можно посмотреть позже?

— Листай дальше – не терпящим возражения голосом ответил Одоевский.

Наконец, он заметил нужную страницу и остановил на ней руку Евдокии, ощутив в ней нарастающий трепет.

— Взгляни, – сказал он.

— Козлов, – вслух прочла она с левой стороны разворота. Владимир не выдержал и, взяв ее руку, прямо подвел к нужной строке.