Книга Бывший. Твоя незабудка, страница 29 – Стася Ангелова

Вдруг кто-то настойчиво дергает меня за подол шелкового платья. Я открываю глаза. Стёпа стоит рядом, его лицо серьезно, а палец решительно указывает в сторону дальних столиков, скрытых в полумраке. Музыканты как раз заканчивают композицию, и в повисшей на пару секунд тишине детский голос звучит неожиданно звонко:

— Мам, а тетя Влада там почему-то плачет.

Разговоры за соседними столиками стихают. Мирон останавливается, его рука на моей талии чуть напрягается.

Я смотрю туда, куда указывает сын. Влада сидит за дальним угловым столиком, сгорбившись и закрыв лицо ладонями. Ее худые плечи судорожно вздрагивают.

Я мягко высвобождаюсь из объятий мужа. Мирон не держит, только провожает внимательным взглядом.

Я делаю шаг, потом второй. Иду прямо через центр зала, мимо затихших гостей, мимо мамы, которая подалась вперед, нервно комкая салфетку.

Я подхожу к столику сестры.

— Влада, — зову негромко.

Она вздрагивает и поднимает голову. Лицо серое, под глазами залегли резкие тени, макияж смазался. В ее взгляде столько застарелой вины и страха всё испортить, что у меня внутри окончательно осыпается стена давней обиды.

Я протягиваю ей руку.

— Иди сюда.

Секунду она смотрит на мою раскрытую ладонь с полным неверием.

— Пойдем к нам, — говорю я тверже. — Хватит прятаться в тени. Твое место с нами.

Влада неуверенно поднимается. Она хватается за мою руку ледяными, дрожащими пальцами, словно утопающий за спасательный круг.

Я делаю шаг навстречу и притягиваю ее к себе. Сестра утыкается мне в плечо, ее колотит от беззвучных рыданий, и я просто обнимаю ее, гладя по напряженной спине.

Квартет, поймав знак Мирона, начинает играть новую, светлую мелодию, и зал постепенно оживает, возвращаясь к празднику и оставляя прошлое там, где ему самое место.

Ася.

Старая вывеска украшает фасад нашего нового павильона. Буква «Н» в слове «Незабудка» всё так же немного косит вправо, а синяя краска местами выцвела, но мы намеренно не стали заказывать новый пластик, когда расширяли бизнес.

— Пусть висит на счастье, — безапелляционно заявляет Зинаида Марковна, и я впервые не спорю с ней.

Переезд в помещение, которое втрое больше прежнего, дается тяжело. Мирон, увидев первые сметы на ремонт, невозмутимо предлагает выкупить заодно и соседний павильон.

— Если уж расширяться, то с размахом, — говорит он, изучая план вентиляции. — Сделаем из этого настоящую цветочную империю.

Я забираю у него из рук чертежи и смеюсь.

— Империя у тебя. А у меня — незабудки. Мне достаточно.

Он не настаивает. Просто фыркает, притягивает меня к себе и уступает.

Теперь у нас просторно. Два зала с высокими потолками, огромная холодильная витрина и отдельная светлая комната для мастер-классов, куда по выходным набиваются желающие собирать композиции. И длинный дубовый прилавок, за которым чаще всего стою вовсе не я.

— Владочка, здравствуйте! — в магазин впархивает женщина, на ходу стряхивая снег с воротника. — Вы мне сегодня соберёте что-нибудь особенное? У свекрови юбилей.

Влада поднимает голову от охапки кустовых роз, и её лицо озаряется той самой открытой, лукавой улыбкой, из-за которой к ней теперь ходит добрая половина квартала.

— Марина Петровна, доброе утро. Конечно! У меня как раз свежие ранункулюсы приехали.