Книга Бывший. Твоя незабудка, страница 16 – Стася Ангелова

— Мам, — вдруг говорит он, не поднимая головы.

— М-м?

— А почему тётя Влада — это ты, только злая?

В подсобке повисает тишина.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ну, я на нее с утра смотрю, — терпеливо объясняет сын. — Лицо твоё. Только глаза злые. Ты, когда расстраиваешься, просто грустная. А она как будто всегда злится на всех.

Влада замирает. Краска мгновенно отливает от ее лица. Кожа становится мертвенно-бледной, болезненно контрастируя с темными тенями под глазами.

— Стёп, ешь, пожалуйста, — говорю я, чувствуя, как напрягается спина.

Влада не выдерживает. Она очень аккуратно, без единого звука кладет вилку на край тарелки. Медленно встает, придерживая тяжелый живот, и уходит за шторку, в свой угол.

— Я плохое сказал? — Стёпа испуганно округляет глаза.

— Нет. Ты сказал то, что увидел. Ешь, остынет.

Я дожидаюсь, пока он доест, помогаю ему умыться и укладываю на диван. Читаю сказку, механически проговаривая строчки, пока его дыхание не становится ровным.

Из-за шторки доносится тихий шорох. Когда я отодвигаю ткань, то вижу, что Влада сидит на раскладушке, обхватив колени руками. Ее плечи мелко дрожат.

Я останавливаюсь в проеме.

— Прости, — хрипло говорит она, не поднимая головы.

Я молчу.

— Я не прощения прошу, — она ожесточенно вытирает мокрое лицо рукавом безразмерной футболки. — Я знаю, что это не стирается одним разговором. Но твой мелкий сейчас сказал то, что я сама знала всю жизнь. Я — просто худшая версия тебя. Я так хотела твою жизнь, твое платье, твоего мужика... А в итоге просто всё сожгла.

Она поднимает глаза. В них больше нет ни вызова, ни привычной ядовитой насмешки. Только глухая, черная усталость.

— Спи, — сухо говорю я. — Тебе нельзя нервничать, иначе давление подскочит. Навредишь ребенку.

Я задергиваю шторку. Возвращаюсь на свой диван, ложусь рядом со Стёпой и долго смотрю в темный потолок. Мозг отказывается отключаться, прокручивая утреннее побледневшее лицо Мирона раз за разом.

Около одиннадцати телефон на тумбочке коротко вибрирует. Экран загорается, высвечивая номер. Янервно сглатываю вставший в горле ком и машинально смахиваю зеленый значок, прижимая трубку к уху.

— Не бросай трубку. Пожалуйста.

Голос Мирона. В нем не осталось ни металла, ни привычного превосходства. Только глухое, сдавленное напряжение.

— Я знаю, что не имею права звонить, — быстро, сбиваясь, продолжает он. — После того, что было утром... Я не знаю, как просить прощения.

— Тогда зачем звонишь? — шепчу я, чувствуя, как учащается пульс.

— Вчера у машины, — Мирон делает тяжелый вдох. — Когда ты силой затаскивала Стёпу в магазин, я крикнул про парк. Про колесо обозрения в воскресенье. Ася, я просто хочу сдержать слово, данное ему. Вы можете прийти вдвоем. Ты можешь стоять рядом, можешь стоять за десять метров — как скажешь. Я не притронусь к вам. Просто позволь мне выполнить то, что он слышал.

Я открываю рот, чтобы сказать жесткое, однозначное «нет». Но в этот момент одеяло рядом со мной приходит в движение.

Стёпа сонно трет кулаком глаза. Волосы торчат во все стороны.

— Мам? — бормочет он хриплым со сна голосом. — Это кто?

Я не успеваю сбросить вызов. Мирон, услышав детский голос, мгновенно меняет тон.

— Стёпа? Привет. Это дядя Мирон. Помнишь, я говорил про колесо обозрения?