Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 35 – Александр Витальиев

Я не открыла коробочку. Не сегодня. Сегодня я положила ее в саквояж, под чистую тряпицу, и застегнула ремень. Коробочка лежала у моего бедра, и я чувствовала ее сквозь кожу — маленькая, тяжелая, с чужим почерком на крышке. Лина знала, что я приду. Знала, что зима будет, и что мне понадобится то, что она спрятала. Только я пока не знала — что.

Я легла на узкую кровать, не раздеваясь, накрылась тулупом. За стеной Марек молчал. Дети молчали. Дора молчала. Только я не спала, и ключ от школы лежал у меня под рукой, на табурете, и саквояж с коробочкой стоял у стены, и я знала: завтра я встану, сварю кашу, перевяжу Лучику руку, которую вчера наспех перевязала, и пойду в лечебную работать. И в этой работе я ему не уступлю ни стола, ни полки, ни ночи. И если в жестяной коробочке лежит то, что меняет его право на детей, — я узнаю это первой. Не он, не круг, не Ирма Вольская. Я.

Я закрыла глаза. Свечка моя догорела, и в сторожке стало темно, и пахнуть от меня стало только мной — мятой, дубровкой и тем холодом, который я ношу с собой с того дня, как у меня отобрали школу.

Шаги в коридоре раздались задолго до рассвета, тяжелые, неровные, с той самой заминкой на третьем, которая выдавала альфу за версту. Я подняла голову от подушки, прислушалась. Марек прошел мимо двери, задержался у детской, как вчера, и снова ушел. Не вошел. Значит, ему сегодня нужно что-то другое, не дети. Значит, он идет ко мне.

Я встала, накинула куртку прямо на рубаху, сунула ноги в чистые портянки. Саквояж стоял у стены, я привычно проверила ремень — коробочка Лины лежала под тряпицей, на месте, я чувствовала ее сквозь кожу. Свечку жечь не стала, хватит и того света, что сочился из-под двери. Взяла тетрадь, ту, кожаную, без замочка, положила в карман куртки. Если он пришел спорить, я должна быть готова записывать, а не помнить.

Стук в дверь. Сухой, костяшками. Не Дора.

— Открыто, — сказала я.

Марек вошел. В рубахе, не в куртке, босиком, и от него пахло холодным деревом и тем особенным дымом, которым пропитались все его вещи. Он остановился у порога, не проходя, и я видела, как он смотрит на мою узкую кровать, на саквояж у стены, на ключ от школы, который лежал на табурете. Он считал мои вещи глазами, как считал бы чужой товар на ярмарке. Я не дала ему времени дойти до итога.

Он не ответил. Свечка в коридоре оплыла на пол-пальца, и я слышала, как за стеной спит младший, и как Мира ворочается на своей кровати, и как на кухне Дора вытирает руки полотенцем, и как в доме пахнет лавандой, дубровкой и застарелым страхом. Я взяла свою тетрадь, маленькую, кожаную, которую принесла из школы, и записала в нее три строки: «Лина. Травница. Ушла. Я — не замена». Закрыла, положила рядом с ключом от школы. Два ключа, обе двери чужие, обе мои.

Он шагнул от порога, сел на табурет, не на кровать. Это было ново. Обычно он садится где выше и смотрит сверху, чтобы голос звучал приказом. Сейчас он сел ниже меня, и плечи у него были опущенные, и руки лежали на коленях ладонями вверх. Я не обманулась. Альфа, который садится ниже, опаснее того, который рычит.

— Я не пришел за этим, — сказал он наконец. — Я пришел сказать тебе про Миру.

— Что с Мирой? — спросила я.

— Она не спала всю ночь, — сказал он. — Она сидела у двери твоей сторожки и слушала, как ты ходишь. Утром она спросила меня, почему ты не идешь к нам в дом. Я не знал, что ответить.