Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 25 – Александр Витальиев

В кухне пахло овсяной крупой и холодным деревом. Я стояла у плиты, в руках деревянная ложка, каша была слишком густая, я подлила молока, пар пошел мне в лицо. За стеной кто-то ходил тяжело и неровно. Марек, и он не в себе.

Дверь на кухню открылась. Он вошел без шапки, волосы мокрые от снега, на виске тонкая красная полоска — порезался, когда брился, и не заметил. Под глазами тени, руки сжаты в кулаки, держит себя из последних сил.

— Я пришел за сыном, — сказал он.

— Он спит, — сказала я.

— Я знаю. Я пришел за тобой.

Я поставила ложку, обтерла руки о передник. Он смотрел на мои руки, подбородок дернулся, взгляд отвел.

— Я вчера сказал лишнее, — сказал он.

— Вы сказали правду, — сказала я. — Лишнее было бы, если бы вы соврали.

Он подошел к столу и сел на лавку тяжело, словно у него не было сил стоять. Я налила ему кашу в миску и поставила перед ним. Он не был голоден, но взял ложку, потому что я поставила.

— Ешьте, — сказала я. — И мне будет легче.

Он съел две ложки и отставил миску. Руки дрожали, и он злился на себя за эту дрожь. Я налила ему чай и подала, он взял чашку, пальцы холодные, я почувствовала это через фарфор.

— Я не дам вам зиму, — сказал он, голос низкий, с той же нотой, что вчера ночью. — Но я дам вам утро.

— Я просила утра, — сказала я.

Он посмотрел на меня, я не отвела взгляд. Плечи опустились, чашка поставлена, пальцы легли на край стола. Он не знал, что сделать — ударить по столу или встать и уйти. Сделал ни то, ни другое. Сидел и смотрел на меня, губы дрогнули, сглотнул. Впервые за все время, что я его знала, он не знал, что приказать.

— Я не привык, — сказал он, голос сел. — Я не привык, чтобы мне не приказывали в ответ.

— Я не вам приказываю, — сказала я. — Я себе.

Он встал, подошел ко мне, хотел что-то сказать, но не сказал. Взял мою руку, я не отняла. Он держал ее, ладонь горячая и сухая, пульс бьется. Потом отпустил и вышел. Шаги затихли на лестнице.

Я стояла у плиты, пальцы горели там, где он их держал. Поднесла руку к лицу, понюхала — пахло овсянкой и холодным деревом. Его запах, не мой. Я закрыла глаза и постояла минуту, потому что мне нужно было время, чтобы поверить, что это произошло.

Потом открыла глаза, взяла его миску, доела его кашу, вымыла посуду. Поднялась в детскую. У двери стояла Мира, не спала, в руках уголь. На стене она рисовала длинную тень, и тень шевельнулась. В тени был арбалет.

— Это что? — спросила я.

— Это страх, — сказала Мира. — Он пришел ночью.

Я села рядом с ней на пол, положила руку ей на спину. Она не дернулась. Тень смотрела на меня, и до утра оставалось три часа, и мне нужно было работать.

Ветер с кряжа нес запах железа и холодной золы. Я стояла в лечебной у гвоздя у двери, проверяла чулок в рукаве зимней куртки. Записка лежала там, где я ее спрятала утром: в старом шерстяном чулке за мотком шерсти, куда Дора не заглядывала. Записка была от брата, в ней он писал, что школа опечатана, ключ у совета, учеников передали Северине Полк. Я перечитала записку один раз, запомнила каждую строку, скатала чулок в тугой узел и засунула обратно в рукав. Если служка круга захочет проверить мою постель, он ищет письма под подушкой и в шкатулке для пуговиц. Чулок в рукаве — бабья привычка, о ней не думают.