Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 123 – Александр Витальиев

Мира сжала губы, но кивнула. Марек пересадил Лучика к себе на колени, и мальчик всхлипнул сквозь сон, но не проснулся. Я встала, отряхнула юбку и пошла к двери. У порога обернулась.

— Я не обещаю остаться навсегда, — сказала я. — Я обещаю остаться, пока вы мне нужны, а не пока стае удобно.

Марек не ответил. Только кивнул, и этот кивок был другим, чем утренний на крыльце: без отцовской мягкости, без альфы. Это был кивок мужчины, который впервые понял, что его слушают, а не боятся.

В коридоре пахло воском и холодной шерстью. Я зашла в лечебную, заперла за собой на ключ и зажгла свечу. На столе лежали вчерашние бинты, медная миска с розовой водой от ромашки и засушенный пустырник прежней хозяйки, который я так и не убрала в склянку. Я перевязала свежую марлю на рану Лучика, залила отвар дубровки в глиняный кувшин и поставила его на полку. Потом открыла тетрадь Лины на последней странице и перечитала запись про платье.

«Шили под меня. Я еще здесь. Уже не для меня».

Я закрыла тетрадь. Мне нужно было решить, что с ней делать. Сжечь — значит похоронить голос женщины, которая умерла в этой комнате не от когтей, а от чужого поля. Отдать брату — значит впустить чужой род в наш дом. Оставить — значит держать улику, которая однажды понадобится не мне, а Мире, когда она вырастет и спросит, почему мама ушла. Я положила тетрадь в нижний ящик стола, под сушеные корни, и задвинула задвижку. Потом залила свечу и вышла в коридор.

Дора ждала у двери в кухню. На руке у нее висел ключ от кладовой на шнурке, и она сняла его, протягивая мне.

— От Марека, — сказала она тихо. — Сказал — пусть меряет с себя, кто мерить хочет. Хоть Ирма, хоть самка из круга, хоть ты. Мерка — не платье. Мерку не отдают.

Я взяла ключ. Медный, теплый от Дориной руки, без бирки. Такой же, как мой, только от другой двери. Я сунула его в карман передника и спросила:

— А что он сам сказал?

— Сказал, что ты не уйдешь, — ответила Дора. — Сказал, что дочка ему это пообещала, а он поверил.

Я ничего не сказала. Поднялась в сторожку, закрыла дверь на крючок, сняла сапоги и легла на узкую койку. Сон не шел. Я слышала, как в доме пахнет вечерним хлебом, и как внизу Дора греет чайник, и как где-то далеко, на дворе, Марек точит топор. Тихо, ровно, как человек, который наконец-то знает, что в его доме кто-то сегодня первый раз за пять лет сказал ему правду.

Я закрыла глаза. Завтра будет урок рисования. Завтра будет дерево без тени. Завтра будет ключ у совета, и мерка, и самка, и Карин с его процедурами. А сегодня — я осталась. Не потому что меня уговорили, а потому что мне этого захотелось.

Проснулась я от того, что по крыше сторожки кто-то ходил. Не Марек — шаг у него тяжелый, волчий, и я давно выучила его по скрипу половиц. Это были легкие шаги, почти бесшумные, как у ребенка, который крадется. Я натянула сапоги прямо на босые ноги, накинула полушубок и вышла на крыльцо.

Лучик стоял у двери, босой, в одной рубашке. Снег ему набился за ворот, и он дрожал, но не плакал. Он смотрел на меня так, будто проверял, точно ли я никуда не делась за ночь.

— Тать, — сказал он. — Каша.

Я подхватила его на руки. Он вцепился мне в ворот полушубка и спрятал лицо у меня на ключице. От него пахло не сном, а страхом — тем самым звериным запахом, от которого у меня самого сжималось горло. Я понесла его к дому, и по дороге Лучик дважды дернулся в сторону леса, как будто чуял что-то, чего я не слышала.