Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 110 – Маргарита Фуаро

— Это ложь, — сказал Раэм.

Не нам.

Себе.

— Песок не говорит как человек, — тихо произнёс Хепу. — Он хранит то, что в него вложили.

Раэм поднял на него глаза.

Хепу не отступил.

— Я не сказал, что всё понимаю. Но я вижу: ткань отвечает на имя. И на твою память, владыка.

Меху всё ещё держал лампу. Руки у него дрожали, свет прыгал по стенам, делая лица живыми и чужими.

— Нужно записать, — сказал он почти неслышно.

Раэм резко посмотрел на него.

Писец побледнел, но не опустил глаз.

— Если не записать сейчас, потом кто-то скажет, что мы все неправильно прочли.

Я подумала: вот за это Меху, наверное, и выжил в горящем архиве. Не потому, что был смелым. А потому что для него потерянная запись была почти тем же, что потерянный человек.

Раэм закрыл глаза.

— Пиши.

Меху опустился на колени у низкого столика.

Кахем встал у двери, будто своим телом мог удержать от комнаты весь дворец. Хенут стояла у стены. Она ничего не говорила. После слов о первом вдохе её лицо стало странным — не злым, не торжествующим. Пустым.

Как у человека, который понял: его боль была частью чужой лжи.

Я положила пелёнку на чистую ткань.

— Раэм.

Он открыл глаза.

— Вы должны вспомнить.

— Я пытаюсь.

— Не «всё». Начните с дыхания. Вы видели ребёнка? Слышали? Касались?

Он посмотрел на меня так, будто я попросила его снова войти в комнату, где его уже однажды убили изнутри.

— Я помню красный занавес.

— Дальше.

— Запах смолы. Горькое молоко. Женщины за стеной.

— Дальше.

Он сжал пальцы.

— Неферет-Айя на ложe. Бледная. Волосы распущены. Она держала чёрный платок.

Тело отозвалось болью.

Я почти увидела это глазами Неферет-Айи: пот на висках, кровь под простынёй, красную ткань над лицом, мужскую фигуру в расплывающемся свете.

— В платке был ребёнок?

Раэм молчал.

Я не торопила.

Сену тихо вдохнул во сне. Этот звук, слабый и неровный, почему-то помог. Дыхание одного ребёнка тянуло память другого.

— Он был маленький, — сказал Раэм.

Голос стал глухим.

— Слишком маленький. Я подумал… нет, мне сказали… — Он остановился.

— Не исправляйте память чужими словами.

Раэм медленно кивнул.

— Он лежал в чёрной ткани. Лицо сморщенное. Кожа тёмно-красная. Губы… — он сжал челюсть. — Я решил, что он не дышит.

— Решили или вам сказали?

— Сказали.

— А потом?

Комната не двигалась.

Даже Хенут не дышала.

Раэм посмотрел на пелёнку.

— Потом он вдохнул.

Меху перестал писать.

Раэм говорил уже не для него.

— Не сразу. Сначала тишина. Неферет-Айя сказала: «Слышишь?» А я не слышал ничего. Только женщин за стеной и своё сердце. Потом ребёнок открыл рот… и издал звук.

Он закрыл лицо рукой.

Не полностью.

Так, будто пытался удержать память от побега.

— Не плач. Меньше. Как маленький зверёк.

У меня сжалось горло.

Первый вдох редко бывает красивым. Он рваный, слабый, сердитый. Но это граница между «было» и «есть». Между плодом и ребёнком. Между тайной и человеком.

— Он был жив, — сказала я.

Раэм кивнул.

Едва.

— Он был жив.

Слова упали на камень.

И стали фактом.

Хенут тихо села на край скамьи. Не удержалась. Просто опустилась, будто тело больше не выдержало веса чужого рождения.

— Значит, её ребёнка украли, — сказала она.

Никто не ответил.

Потому что ответ был страшнее вопроса.

Сосуд с песком тихо зашуршал.

Я вздрогнула.

Пелёнка под лампой дрогнула, будто её коснулся невидимый ветер. Рядом с первой надписью начали проступать новые знаки. Медленно, неровно, будто их писала рука, которая очень устала.