Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 134 – Кристина Юраш

Но Люси была права в одном: руки у меня оставались целыми. А значит, я могла работать.

Сначала она бросила мне на колени ещё один ворох одежды. Рубахи с засаленными воротами, детские штаны, мужские рукавицы, чулки с дырами на пятках. Всё это пахло дымом, потом, сыростью, прокисшим молоком и землёй.

Не той бедностью, о которой говорят в гостиных, вздыхая над благотворительными списками и прижимая к груди кружевные платки. Настоящей. Липкой. Неотмываемой. Такой, что въедается в ткань, кожу, волосы, в само дыхание, как жир в стены.

— Штопай, — приказала Люси, сунув мне в руку кривую иглу.

Я штопала. Пальцы слушались плохо, они были чужими, одеревеневшими от холода и грязи. Игла то и дело колола кожу. На большом пальце уже запеклась маленькая красная точка. Нитки были грубыми, тёмными, они не хотели проходить сквозь плотную, дубовую ткань. Швы получались неровными, кривыми.

— Тонкие пальчики, — фыркнула Люси, мельком глянув на мою работу. — Ничего. Привыкнут. Поживёшь с нами — научишься. Вот тебе и бедность. А то привыкла, небось, что все слуги за тебя делают. Так отвыкай! Здесь ручками надо, ручками…

Потом Люси принесла морковку. Мелкую. Сморщенную. Наполовину чёрную от гнили. С проросшими белыми ростками, похожими на червей.

— Срежешь гниль. Хорошее оставишь. Глаза-то у тебя есть?

Люси поставила возле лежанки деревянное ведро и дала мне тупой нож.

— Тоненько! А то я вас знаю! Как почистите, так половину морковки нет!

Я чистила. Грязь забивалась под ногти, ломая их. Кожура липла к влажной простыне. Руки пахли землёй и гнилью. Один раз нож сорвался, полоснул по указательному пальцу. Кровь выступила тонкой линией, смешиваясь с оранжевой мякотью. Я хотела попросить тряпку. Не попросила. Просто слизнула кровь и продолжила.

Потом перебирала крупу, выискивая камешки, сор, тёмные зёрна. Младший ребёнок, кажется, Тим, сидел рядом на полу, поджав босые ноги, и смотрел, как мои пальцы двигаются над глиняной миской.

— А ты правда мамзелька? — спросил он шёпотом, боязливо косясь на мать.

Я не ответила, продолжая перебирать гречку.

— У мамзелек руки белые и зонтик, — сказал он, тыча пальцем в мою ладонь. — У тебя уже нет!

Дети расхохотались. Они придумали новую забаву. Подбегали, щипали меня и убегали к двери, зная, что я не смогу их догнать.

Сначала меня ущипнул Тони. Быстро, исподтишка, за запястье. Отскочил к двери и захохотал, потому что понял: я не догоню. Потом Тим, осмелев, ткнул пальцем в мою руку. Бэкки не тронула меня, только смотрела и смеялась вместе со всеми — слишком громко, будто это было действительно смешно.

Люси делала вид, что не слышала и не видела. Ей и самой нравилось то, что происходит.

Она мстила мне за голод, нищету, за всех аристократов, которые когда-либо смотрели на таких, как она, свысока.

Она не улыбалась, нет. Но каждый раз, когда дети щипали меня и я не могла даже отмахнуться, её плечи чуть расслаблялись. Словно в доме наконец восстановилась какая-то справедливость, понятная только ей.

К вечеру мне дали есть. Не миску похлёбки. Нет. Люси взяла черствый хлеб, такой твёрдый, что сначала ударила им о край стола, чтобы отколоть кусок. Потом раскрошила его в то, что осталось на дне чугунка после детей, мужа и самой Люси. Несколько ложек мутной жидкости, жирное кольцо по краю, пара разваренных луковых волокон.