Книга Дракон и Некромант. Мой выбор, страница 58 – Ирина Савицкая

— Ты забыла, кто я, девочка. Я не пришел сражаться. Я пришел напомнить.

Он поднял руку, и тени рванулись вперед.

Не плавно, не медленно — стремительно, как стая черных псов, почуявших добычу. Они ударили в каменную гряду, обтекая ее, поднимаясь выше, выше, закрывая небо. Воздух в одно мгновение стал ледяным — таким холодным, что захватывало дыхание, что стыли легкие, что слезы замерзали на ресницах.

Кайден шагнул вперед, но Лиссандра остановила его взглядом.

— Не надо. Я сама.

Она закрыла глаза и позволила теплу подняться от груди — не рывком, не вспышкой, а так, как поднимается вода в роднике, когда зима отступает. Тепло потекло по ключицам, по плечам, по рукам, собираясь в ладонях. Она не знала заклинаний, не знала формул, не знала древних имен. Она знала только одно: этот холод — чужой. А она — живая.

Лиссандра открыла глаза и подняла руки. Тепло вырвалось из ее ладоней не волной — ударом. Он врезался в стену теней, и та дрогнула, зашипела, как снег на раскаленной сковороде.

Валериус дернулся — впервые за этот разговор. Его брови сошлись к переносице.

— Ты… — начал он, но она не дала ему договорить.

— Я не та, кого ты держал в подвале! — закричала Лиссандра, и голос ее разнесся над водой, над камнями, над самим небом. — Не та, кто боялась дышать без разрешения. Ты вязал свой узел из страха, из боли, из чужой крови. А я распускаю его — дыханием.

Она шагнула вперед, прямо в тени, прямо в холод. Они облепили ее, как черные руки, как тысячи ледяных пальцев, но она не остановилась. Тепло в груди разгоралось — не от гнева, не от отчаяния, а от чего-то более глубокого, более древнего. Желания жить. Быть собой. Не сдаваться.

Валериус стиснул зубы. Тени загудели — низко, тревожно, как звери, чувствующие, что хозяин проигрывает. Он вдавил ладони в воздух, пытаясь перехватить контроль, сжать удавку, набросить петлю на ее горло, как когда-то, в ритуальном зале, где она стояла на коленях, а он диктовал ей, как дышать.

Но Лиссандра не стояла на коленях.

Она шла вперед.

Камень под ее ногами треснул — от холода, от тепла, от напряжения, которое разрывало саму землю. Вода в реке забурлила, вскипела, поднялась паром. Где-то на том берегу закричали люди, заржали лошади, но она не слышала их — только свое дыхание, только удары сердца, только голос внутри, который шептал: «Не отступай».

— Пусти! — закричала она, и тени шарахнулись в стороны, как псы, получившие пинка. — Пусти, или я сожгу тебя вместе с этой рекой!

Валериус покачнулся. Его лицо, всегда непроницаемое, всегда холодное, исказилось — не болью, не страхом, а чем-то другим. Удивлением. Он не ожидал такой силы — не от нее, не от сосуда, который сам выбрал свою судьбу.

— Ты не сожжешь, — сказал он, но в его голосе не было прежней уверенности. — Ты не умеешь убивать.

— А ты? — спросила Лиссандра, останавливаясь в трех шагах от него. — Ты умеешь? Ты вообще что-нибудь умеешь, кроме как превращать живое в мертвое?

Валериус молчал. Тени вокруг него замерли, не решаясь ни напасть, ни отступить.

Она смотрела ему в глаза — в эти пустые, серые глаза, которые не знали ни жалости, ни любви, ни надежды. И вдруг поняла: он не враг. Он — одиночество. Такое огромное, такое холодное, что в нем уместился целый род, целая крепость, целая жизнь, прожитая впустую.