Книга Выдать замуж ведьму-фею, страница 21 – Надежда Соколова

— Дворец почти не изменился, — тараторила она, задыхаясь от восторга и быстрого темпа. — Только стены подкрасили — новый оттенок, знаешь, такой, с золотистым отливом. Ричард, говорят, лично выбирал краску. Представляешь? Принц, а сам в строительные дела влез. Августа сказала, что это потому, что ему больше нечем себя занять — он всё искал тебя через магов, через старых друзей, даже через каких-то странных торговцев артефактами. Те торговцы потом жаловались, что он слишком дотошный, мол, "мы продаём безделушки, а не порталы в другие миры".

Фенька перевела дыхание, но буквально через секунду продолжила, размахивая ложкой, словно дирижёрской палочкой:

— Он всё ещё тот же, только грустнее стал. И бороду, представляешь, отрастил! Не то чтобы она ему не шла, но на совете магов он выглядел как отшельник, который случайно забрёл в зал заседаний. Я ему об этом сказала, между прочим, он только усмехнулся и сказал, что это "декоративный элемент скорби". Ага, декоративный. Сейчас тебя увидит, и эта декоративная скорбь мигом свалится вместе с бородой, я тебе говорю! И Августа с Жераром поженились! Ну, почти. Свадьба через неделю. Ты успела. Августа носила мне платье показывать — оно такое, такое… — Фенька закатила глаза и приложила ложку к груди, изображая восторг, — всё в кружевах и с драконьими рунами по подолу. Говорят, сама вышивала. Глаза, наверное, сломала, но красиво — ничего не скажешь. Жерар, кстати, всё время ходит с таким выражением лица, будто проглотил что-то несварение, но Августа говорит, что это у него от счастья. Проверим на свадьбе.

— А Адилия? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно — любопытство смешивалось с осторожностью, и я не была уверена, что хочу слышать ответ, но Фенька, как всегда, уже летела впереди.

— Адилия? — Фенька взмахнула ложкой так энергично, что чуть не задела Барсика, и он обиженно дёрнул ухом. — Адилия уехала! Уехала к своему возлюбленному в соседнюю империю, представляешь? Говорят, они обвенчались втайне от отца. Такая драма, такие страсти! И отец, говорят, рвал и метал, когда узнал, но потом махнул рукой и сказал: "Пусть идёт, если это её счастье". И она ушла. Сейчас там, в облаках, наверное, живёт, в каком-то замке на горе. Мы с Барсиком, может быть, навестим её как-нибудь — для культурного обмена.

Я слушала и улыбалась. Всё шло своим чередом, мир Дартиса жил без меня — существа, жившие здесь, влюблялись, женились, ссорились и мирились, и в этой обыденности было столько утешения, что я чувствовала, как тают последние льдинки внутри. Я возвращалась в этот мир, как возвращаются домой после долгой командировки, когда даже запах знакомого хлеба кажется родным, а скрип половиц — музыкой. Мама шла рядом, молчала, но я видела, как она крутит головой во все стороны — она разглядывала каждую травинку, каждую птицу, каждое облако, и на её лице застыло выражение того детского восторга, который я редко видела в ней на Земле.

Когда мы подошли к воротам, я остановилась. Ворота были высокими, коваными, с узорами из виноградных лоз и драконьих крыльев, и они блестели в лучах заходящего солнца так, будто их только что начистили. Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, почти болезненное — нежность, страх, радость, смешанные в один коктейль. Мама взяла меня за руку — её ладонь была сухой и тёплой, и я сжала её, находя опору в этом жесте.