Книга Выдать замуж ведьму-фею, страница 14 – Надежда Соколова

Мама слушала молча. Только иногда переводила взгляд на отца, который по-прежнему стоял у окна, глядя на серый вечерний город за стеклом. Его плечи были напряжены, и я видела, как его пальцы сжимают подоконник, но лицо оставалось серьёзным, почти каменным.

— Я хочу вернуться, — закончила я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Я подняла глаза на мать, и в моём взгляде, наверное, было столько отчаяния и надежды одновременно, что она отвела глаза, посмотрела в чашку, потом на отца, и между ними пробежал тот молчаливый разговор, который понимают только люди, прожившие вместе полжизни.

— Ты носишь брошь, — сказала она наконец, и её голос был ровным, почти будничным, но я услышала в нём лёгкую дрожь. — Я заметила ещё в коридоре, когда ты снимала куртку. Это от него? От принца?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает тёплый, тягучий комок. Я провела рукой по груди, ощущая под тканью знакомый холодок металла, и сказала:

— Он приснился мне вчера. Не просто сон — я чувствовала его кожу, его дыхание. Он сказал, что ищет меня, что скучает. Мам, я не могу здесь оставаться. Я пробовала — три месяца я пыталась забыть, пыталась жить нормальной жизнью, работать, улыбаться клиентам, пить чай и делать вид, что ничего не было. Но мне нужно вернуться.

Мама поднялась из-за стола. Её стул скрипнул по полу, и этот звук показался мне оглушительным в повисшей тишине. Она подошла к окну и замерла, глядя на серое небо, которое уже начало темнеть, переливаясь в сумерки, и в нём зажглись первые редкие звёзды — бледные, неуверенные, будто они тоже боялись, что их раздавит тяжесть облаков. Я знала этот её жест — она всегда так делала, когда принимала серьёзное решение. Она складывала руки на груди, чуть наклоняла голову и смотрела вдаль, словно искала ответы за горизонтом, и тогда в комнате воцарялась та особенная тишина, в которой слышно было, как тикают старые настенные часы с кукушкой, которая уже давно не куковала.

Отец переглянулся со мной, и я увидела в его глазах усталую, но мягкую теплоту. Он молчал, но его взгляд говорил: «Я с тобой, что бы ты ни решила». На кухне стало тихо — так тихо, что я слышала, как за окном шуршат шины проезжающих машин по мокрому асфальту, как где-то в соседней квартире плачет ребёнок, как моё собственное сердце стучит в ушах, отбивая тот же ритм, что и его сердце в моём сне. Я сидела, сжимая в ладонях остывшую кружку, и ждала, что скажет мама. Ждала, потому что знала: если она что-то скажет — это будет то, что мне нужно услышать.

— Ты знаешь, — сказала мама, наконец оборачиваясь от окна, и в голосе её зазвучала та спокойная, глубокая решимость, которую я слышала лишь в самые важные минуты её жизни, когда она отрезала ткань невидимых сомнений и шила по живому. Свет настольной лампы падал на её лицо, высвечивая знакомые морщинки у глаз и лёгкую серебристую прядь в тёмных волосах, которая появилась в этом году и которую она упорно не закрашивала. — Твои бабушки всегда поступали по-своему. Они думают, что знают, как лучше. Они привыкли решать за всех — за меня, за тебя, за целые миры. Но я — твоя мать. И я вижу, что ты страдаешь. Я вижу это по твоим рукам, которые дрожат, когда ты держишь чашку. Я вижу это по тому, как ты смотришь в окно, будто ждёшь, что кто-то появится за стеклом. Я не могу смотреть на это и молчать.