Книга Гроза над Неаполем, страница 7 – Алексей Фирсов

Когда Бьянка, выплеснув последние сплетни, убежала на кухню, за блинчиками от Настасьи, я осталась одна. Я подошла к открытому окну и вдохнула свежий утренний воздух.

Какое поразительное, лицемерное время. Восемнадцатый век, кичащийся своим Просвещением и утонченными манерами, на деле был насквозь пропитан цинизмом. Монархи, объявлявшие крестовые походы во имя добродетели, легко прощали самые грязные пороки, если это было политически выгодно. Любовь здесь была товаром, брак — дипломатической сделкой, а мораль — лишь красивой ширмой, которую отбрасывали за ненадобностью, как только на горизонте появлялись британские линкоры.

«Но имею ли я право их осуждать?» — внезапно подумала я, глядя на свои руки.

Моя жизнь тоже была построена на колоссальной лжи. Я носила чужое имя, я жила в чужом теле, и я укрывала в своем доме величайшую политическую бомбу Европы — законного короля Франции. Мой собственный муж хладнокровно скрывал измены племянника ради сохранения нашего тайного укрытия. Мы все были повязаны общим грехом выживания в эту безжалостную эпоху.

Разница была лишь в том, что Гамильтоны выставляли свои пороки напоказ, упиваясь собственной безнаказанностью, а мы прятали свою тайну так глубоко, как только могли.

Вечером того же дня контраст между безумием неаполитанского двора и нашим маленьким, закрытым миром ощущался особенно остро.

После ужина мы собрались в малой гостиной. День выдался на редкость прохладным для неаполитанской весны, и в камине весело трещали сухие оливковые ветви, наполняя комнату уютным ароматом древесного дыма.

Я сидела в кресле с рукоделием, хотя мои мысли витали далеко от вышивки. Напротив меня, у теплого очага, устроились Жозеф и Анабель. Они больше не прятались. Убедившись, что граф благословил их союз, а Бьянка нашла утешение в объятиях своего маркиза, они наконец-то позволили себе быть счастливыми. Анабель, склонив голову с тяжелым узлом волос, тихо читала вслух французский роман, а Жозеф сидел у ее ног, слушая ее голос с выражением абсолютного, щенячьего обожания на лице.

В дальнем углу комнаты, на расстеленном персидском ковре, возился Шарль. Он выстроил целую армию из оловянных солдатиков, которых ему привез Василий Петрович, и теперь увлеченно разыгрывал какое-то невероятное сражение, смешно имитируя губами звуки пушечных выстрелов.

Дверь тихо отворилась, и вошел мой муж. Он уже переоделся из тесного дипломатического мундира в удобный домашний халат из темного бархата. Лицо графа казалось уставшим после долгого дня, проведенного в шифровании депеш для Петербурга, но, увидев нас, он мгновенно расслабился.

Василий Петрович подошел ко мне, нежно поцеловал в макушку и опустился в соседнее кресло, с наслаждением вытягивая ноги к огню.

— В городе только и разговоров, что о младенце Эммы Гамильтон, — негромко произнес он, принимая от слуги бокал портвейна. — Французские агенты уже пишут в Париж едкие памфлеты о моральном разложении антифранцузской коалиции. А Мария Каролина рвет и мечет, требуя найти и повесить авторов.

Я отложила вышивку и посмотрела на свою семью. На умиротворенную Анабель, на сильного, преданного Жозефа, на играющего на полу Шарля, который даже не подозревал, что где-то там из-за него идут войны. А затем я перевела взгляд на своего мужа, чьи глаза в свете камина излучали спокойствие и мудрость.