Книга Гроза над Неаполем, страница 25 – Алексей Фирсов

Мы заперлись в кабинете. Граф сломал сургуч и развернул плотный лист бумаги.

Я стояла у окна, не смея дышать, и смотрела, как муж читает послание. С каждой секундой его лицо, и без того бледное после перенесенной болезни, приобретало землисто-серый оттенок. Руки графа безвольно опустились. Лист с шуршанием лег на зеленое сукно стола.

— Отказано? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим, надломленным.

Василий Петрович медленно поднял на меня взгляд. В его глазах была не просто обреченность. Там был страх. Страх человека, который понял, что враг нашел его самое уязвимое место.

— Отставка не принята, — хрипло произнес муж. — Государь Император изволит гневаться на мою «слабость и нежелание служить Отечеству в трудный час». Мне предписано немедленно прекратить разговоры о здоровье, оставаться на посту полномочного посла в Неаполе и... и ждать особых, личных директив.

— Особых директив? Но от кого?

Граф молча пододвинул ко мне письмо и указал трясущимся пальцем на размашистую, щедро украшенную завитушками подпись в самом низу казенного бланка.

Я склонилась над столом. Буквы запрыгали у меня перед глазами, сливаясь в одно страшное, парализующее словосочетание.

Вице-канцлер Российской Империи, князь Александр Борисович Куракин.

Воздух внезапно закончился. Я оперлась обеими руками о край стола, чтобы не упасть.

Бриллиантовый князь. Мой бывший любовник. Человек которого я унизила и отвергла в Париже.

Павел Первый не просто амнистировал его. Он вознес Куракина на самую вершину власти, сделав его вторым человеком во внешней политике государства. И теперь этот человек, чья уязвленная гордость и жажда мести мариновались в ссылке несколько лет, стал нашим прямым начальником.

— Он знает, что мы здесь, — прошептала я, и по спине побежал ледяной пот. — Он сам читал ваше прошение об отставке.

— И он с огромным удовольствием его отверг, — Василий Петрович подошел ко мне и крепко обнял за плечи. — О, Аннушка... Я старый слепец. Я надеялся, что мы затеряемся в бюрократической машине. Но Куракин ничего не забыл. Для него моя должность посла в Неаполе — это не политика. Это поводок. И он только что с силой дернул за него, чтобы показать, кто теперь держит ошейник.

— Но что он может сделать нам здесь, в Италии? — я пыталась найти хоть каплю здравого смысла сквозь панику. — Мы за тысячи миль от Петербурга.

— Он может обвинить меня в измене, если я самовольно покину пост, — жестко констатировал граф. — А измена Империи — это конфискация всех наших русских поместий, лишение титулов и запрос к неаполитанскому королю Фердинанду о нашей выдаче. И поверь мне, перепуганный Неаполь выдаст нас русскому императору по первому же требованию, лишь бы не портить отношения.

Граф отстранился и тяжело прошелся по кабинету.

— Ловушка захлопнулась идеально. Если мы бежим сейчас — мы государственные преступники, без родины и защиты, идеальная мишень и для Куракина, и для французских шпионов. Если остаемся — мы марионетки в руках мстительного безумца, который в любой момент может прислать приказ о моем аресте.

Я смотрела на злополучное письмо, украшенное подписью «Бриллиантового князя», и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно поднимается холодная, расчетливая ярость. Куракин думал, что загнал нас в угол. Он думал, что сломает старого графа и унизит меня.