Книга Гроза над Неаполем, страница 18 – Алексей Фирсов

Мы возвращались в Неаполь на закате.

Солнце опускалось в воды залива, окрашивая всё вокруг в густые, багровые тона. Везувий за нашими спинами медленно растворялся в сумерках.

Я сидела в коляске, плотно укутавшись в шаль, и меня била легкая дрожь. Кардинал Руффо ехал рядом, спокойно и умиротворенно читая свой бревиарий, словно часом ранее он не рассуждал о массовых казнях во имя святого престола.

Василий Петрович взял мою руку и крепко, ободряюще сжал её. Его глаза в полумраке встретились с моими. В них не было слов, но я прочитала его мысль абсолютно ясно.

В каждом антикваре действительно дремал инквизитор. И этот инквизитор уже начал просыпаться. Гроза над Неаполем собиралась неотвратимо, и её предвестником был не гром, а тихий шелест страниц в руках утонченного кардинала.

Глава 9: Призрак русского бунта

Мы вернулись на виллу уже в полной темноте. Южная ночь опустилась на побережье стремительно, укрыв черным бархатом и зловещий силуэт Везувия, и мертвые улицы Помпей, которые мы покинули несколько часов назад.

Ужин прошел в тягостном молчании. Слова кардинала Руффо о «святом фанатизме» и крестьянской армии продолжали звучать в моих ушах, словно лязг точимого лезвия. Я почти не притронулась к еде. Василий Петрович тоже был погружен в свои мысли, машинально вращая в пальцах тонкую ножку хрустального бокала.

Когда слуги убрали со стола, граф не пошел в кабинет, как делал обычно. Он взял графин с коньяком и прошел за мной в малую гостиную, где в камине тлели угли, разгоняя вечернюю сырость.

— Вы дрожите, Аннушка, — тихо произнес он, набрасывая мне на плечи теплую кашемировую шаль. Он налил себе коньяка, сел в кресло напротив и тяжело посмотрел на огонь. — Наш ученый прелат сегодня изрядно напугал вас своими откровениями.

— Он не просто напугал меня, Василий Петрович. Он привел меня в ужас, — я плотнее закуталась в шаль. — Я знаю историю. Я знаю, что он не бросает слов на ветер. Когда придет время, он действительно поднимет калабрийских крестьян, даст им в руки хоругви и ножи, и назовет это «Армией Святой Веры». И они пойдут резать всех, кто покажется им недостаточно благонадежным.

Граф сделал долгий глоток из бокала. В неровном свете камина его лицо казалось высеченным из старого потемневшего камня.

— Кардинал Руффо — блестящий теоретик, — глухо, с расстановкой начал муж. — Он прочитал сотни римских фолиантов о том, как управлять толпой. Но он никогда не смотрел в глаза настоящему, первобытному крестьянскому бунту. А я смотрел. И я знаю, что это за зверь.

Василий Петрович откинулся на спинку кресла. В его серых глазах отразилось пламя, но взгляд был устремлен куда-то далеко, сквозь время и пространство — туда, в заснеженные степи Российской Империи.

— Вы помните семьдесят третий год, Анна? — спросил он, — Пугачевщина. Я тогда не был на Яике,или на Волге, государыня держала меня при дворе и в дипломатических разъездах, так что сабли я в том мятеже не обнажал. Но я помню, как трясло Петербург. Как бледнела Екатерина, читая депеши от Бибикова и Панина.

Он сжал бокал так, что побелели костяшки пальцев.

— Это не была война армий, душа моя. Это был ад, вырвавшийся из-под земли. Вы говорите, Руффо хочет дать крестьянам идею? Пугачев тоже дал им идею. Он назвал себя чудом спасшимся императором Петром Третьим и пообещал им волю, землю и кровь их господ. И они пошли за ним слепой, всесокрушающей волной.