Книга Гроза над Неаполем, страница 11 – Алексей Фирсов

Граф заперся в своем кабинете. Он не выходил оттуда несколько часов.

Когда я, не выдержав давящей тишины, тихо приоткрыла дубовую дверь, то увидела мужа стоящим у открытого окна. В руке он сжимал измятый лист плотной бумаги. Его плечи, обычно расправленные с безупречной военной выправкой, сейчас казались сгорбленными под невидимой тяжестью.

— Василий Петрович? — позвала я, переступая порог. — Что-то случилось? Французы перешли Альпы?

Граф медленно обернулся. Его лицо было серым, а глубокие морщины у рта пролегли еще резче. Он посмотрел на меня так, словно пытался разглядеть в моих глазах спасение.

— Хуже, Анна, — голос мужа был глухим, лишенным привычных ироничных ноток. — Французы — это внешний враг. С ними можно воевать, с ними можно договариваться. Но то, что происходит дома...

Он подошел к столу и бросил письмо на зеленую сукно столешницы.

— Пишет граф Безбородко. Неофициально. По старой дружбе, — Василий Петрович тяжело опустился в кресло. — Императрица сдает, Аннушка. Здоровье Екатерины Алексеевны стремительно ухудшается. Ноги отекают так, что она с трудом ходит. Лекари скрывают правду, но при дворе уже началась тихая паника.

Мое сердце пропустило удар. Екатерина Великая.

Мой внутренний историк, мой безжалостный хронометр из двадцать первого века мгновенно выдал дату: ноябрь тысяча семьсот девяносто шестого года. Именно тогда она умрет. У нас оставалось чуть больше года. Всего лишь год до того, как Российскую Империю накроет тень ее наследника.

— И двор боится великого князя Павла Петровича? — тихо спросила я, подходя ближе и кладя руки на плечи мужа.

Граф горько усмехнулся, накрыв мою ладонь своей.

— «Боится» — это слишком слабое слово. Они в ужасе. Павел ненавидит свою мать, ненавидит весь ее двор, всех ее фаворитов и министров. Он годами сидит в своей Гатчине, муштрует солдат на прусский манер и копит желчь. Безбородко пишет, что как только Екатерина испустит последний вздох, Павел Петрович начнет уничтожать всё, что было ей дорого. И всех, кто был ей верен.

Василий Петрович поднял на меня уставшие, тревожные глаза.

— Понимаешь, что это значит для нас, Анна? Я — полномочный посол Императрицы. Человек ее эпохи. Я участвовал в перевороте, который возвел ее на трон и лишил жизни отца Павла, Петра Третьего. Как только Павел наденет корону, он примется за нас. Отставка — это лучшее, на что мы можем надеяться. Худшее — это Петропавловская крепость, каторга или Сибирь.

Я молчала, судорожно переваривая информацию. Ловушка, которую я предвидела, начала захлопываться. С одной стороны на Неаполь неумолимо надвигалась тень молодого генерала Бонапарта, с другой — из холодного Петербурга к нам тянулись мстительные руки будущего императора Павла.

И самое страшное — мы не могли просто сбежать. Мы были связаны дипломатическим статусом графа. Бегство означало бы государственную измену, лишение всех чинов и конфискацию оставшихся в России имений. А ведь на наших руках был Шарль — мальчик, чье существование делало нас мишенью номер один для всей революционной Франции.

— Мы оказались между молотом и наковальней, — прошептала я, глядя на карту Европы, раскинутую на столе. — Если мы останемся в Неаполе, нас могут достать французы. Если мы вернемся в Россию... нас уничтожит собственный император.