Книга Пламя Парижа, страница 96 – Алексей Фирсов

Именно эта щемящая тоска по дому и уюту однажды утром решительно привела меня на нашу просторную парижскую кухню. Местная кухарка, дородная и обычно весьма строгая Карин, встретила мое появление с нескрываемым изумлением. Хозяйка особняка, графиня, спускается к очагу и просит нож? В ее французской картине мира это граничило с полнейшим безумием.

Но я была непреклонна. Вооружившись льняным фартуком и засучив рукава своего скромного платья, я объявила, что сегодня мы готовим особенное блюдо.

Объяснить Карин концепцию настоящих русских щей оказалось той еще задачей. Я просила приготовить наваристый бульон из хорошего куска свинины на кости, нарубить капусту, подготовить коренья... В процессе я вдруг поймала себя на том, что руководствуюсь не только Настиными неаполитанскими секретами, но и всплывшими из глубины сознания воспоминаниями совсем из другой жизни — из моего родного времени. Я вспоминала мамину стряпню: как она ловко шинковала капусту, как пассеровала овощи до идеального золотистого цвета, чтобы суп получился наваристым, ароматным и густым.

Карин, сначала наблюдавшая за моими кулинарными пассажами с недоверчивой опаской, вскоре втянулась в процесс. Мы вместе резали, мешали, пробовали варево с большой деревянной ложки. К полудню по нашему парижскому особняку поплыл такой дурманящий, совершенно нездешний аромат, что даже робкая Анабель выглянула из коридора, удивленно поводя носиком.

К обеду я велела накрыть стол в малой столовой. Когда лакей торжественно внес фарфоровую супницу и снял крышку, над столом поднялось облако горячего, пряного пара.

Василий Петрович, уставший после утренних депеш и ожидавший увидеть привычный французский бульон или легкое рагу, замер. Он принюхался, недоверчиво прищурился, а затем его лицо озарилось совершенно мальчишеской, искренне счастливой улыбкой. Он зачерпнул ложку, попробовал, прикрыл глаза от удовольствия и с шумом выдохнул.

— Это невероятно! Русские щи в Париже! — восторженно воскликнул граф, глядя на меня с таким обожанием, словно я только что в одиночку спасла целую армию. — Моя любимая жена создала чудо!

— При небольшой помощи Карин и старых маминых рецептов, — со смехом отозвалась я, чувствуя, как оттаивает напряжение, которое неделями копилось в моих плечах.

В тот обед мы ели горячие щи со свежим, хрустящим парижским хлебом, напрочь забыв о строгом дипломатическом политесе, о якобинцах, о Дантоне и о том, что за нашими новыми железными решетками рушился целый мир. На какие-то полчаса эта тарелка домашнего супа вернула нам ощущение безопасности, подарив тот самый спасительный якорь, который был нам так необходим, чтобы не сойти с ума в стремительно сходящем с ума Париже.

Вкус того безмятежного домашнего обеда со щами слишком быстро растаял на губах, вытесненный едким привкусом парижской гари и надвигающейся катастрофы. Июльская жара стояла невыносимая, но новости, приходившие с улицы, заставляли нас леденеть от ужаса.

Двадцать восьмого июля Василий Петрович стремительным шагом вошел в мою спальню, даже не постучав. В руке он сжимал свежий листок, от которого густо пахло типографской краской. Лицо графа было бледным и напряженным, как перед дуэлью.

— Они сделали это, Анна. Они подписали Людовику смертный приговор, думая, что спасают его, — процедил он, бросая листок на мой туалетный столик.