Книга Пламя Парижа, страница 68 – Алексей Фирсов

Я едва не произнесла слово "сирота".

Бьянка, чье сердце, полное грядущего материнства, было сейчас особенно чувствительным, растроганно прижала ладони к груди.

— Какой благородный поступок... — прошептала она, с умилением глядя на ребенка. — Иди сюда, малыш. Какой прелестный мальчуган! Настоящий ангелочек.

Шарль, привыкший с рождения к совершенно иному обращению, остановился и серьезно, с чисто бурбоновским достоинством посмотрел на умиляющуюся баронессу.

— Я не мальчуган, мадам, — звонко и твердо заявил он, выпустив кота. — Я — принц.

Мое сердце совершило кульбит и ухнуло куда-то в район желудка. Вся наша шпионская операция, сотни переведенных ливров и поддельные швейцарские паспорта могли рухнуть из-за одной детской оговорки! Бьянка удивленно моргнула.

Но я мгновенно взяла себя в руки. Мой внутренний кризис-менеджер сработал на опережение.

Я опустилась на колени прямо на персидский ковер, обняла мальчика за плечики и, лукаво, с нежной улыбкой заглянув в его глаза, громко произнесла:

— Конечно, ты принц, мой дорогой. Ты — мой самый любимый, самый ненаглядный принц на всем свете. Разве для матери ее сын может быть кем-то другим?

Бьянка облегченно рассмеялась, умиляясь этой «материнской» сцене. Опасный момент был пройден.

Шарль, который за месяцы нашего путешествия привык доверять мне больше всех на свете, почувствовал мою поддержку. Он по-детски доверчиво прижался головой ко мне обвил мою талию тонкими ручками и, подняв на меня свои огромные, ясные глаза, спросил с обезоруживающей невинностью:

— Раз я твой принц... а можно мне тогда еще одно чудесное пирожное от тети Насти? С капустой!

Мы с Бьянкой расхохотались в голос. Напряжение, висевшее в воздухе, окончательно лопнуло. Я прижала к себе этого маленького беглеца, чувствуя, как в моем сердце расцветает настоящая, глубокая материнская нежность. У него больше не было короны, не было Лувра и Версаля, но у него были пирожки (которые он именовал пирожными)от тети Насти, кот Персик и семья, которая не отдаст его ни одной революции в мире.

глава 38.Пушистый санкюлот

Весна тысяча семьсот девяносто первого года ворвалась в Неаполь неистовым, ослепительным цветением. Склоны холмов покрылись пеной миндальных и лимонных садов, а воздух стал настолько густым и сладким, что его, казалось, можно было пить вместо вина.

Жизнь на вилле текла своим чередом, пока в один из таких прозрачных, солнечных дней курьер не доставил мне долгожданный пакет из Франции.

Письмо от Василия Петровича было написано нашим излюбленным «деловым» языком, полным тонких метафор и полунамеков, чтобы ни один перлюстратор не догадался об истинном смысле послания. Муж сообщал, что его здоровье полностью восстановилось, дела по «закрытию французских филиалов» близятся к завершению, а атмосфера в столице пока стабильна.

Но один абзац заставил меня побледнеть и перечитать его трижды.

«Главные акционеры из Тюильри пребывают в прекрасном, бодром настроении, — писал граф уверенным, ровным почерком. — К слову, их младший наследник совершенно оправился от зимней простуды, вполне освоился в своей резиденции и каждый день изволит гулять в саду под присмотром гвардии».

Письмо выпало из моих ослабевших пальцев и спланировало на мраморный пол террасы.