Книга Пламя Парижа, страница 49 – Алексей Фирсов

Тюильри. Дворец в самом сердце Парижа, который на протяжении многих десятилетий пустовал, служа пристанищем для пенсионеров двора и пыльных архивов. А теперь он стал резиденцией королей. Вернее, их тюрьмой.

Когда мы подъехали к дворцу, первое, что бросилось в глаза, — это охрана. Здесь больше не было верных швейцарцев или блестящих гвардейцев в белых мундирах. Повсюду, у каждых ворот и на каждом лестничном пролете, стояли солдаты Национальной гвардии в синих мундирах. Это были люди Лафайета. Они подчинялись не монарху, а революционным властям, и их взгляды, бросаемые на редких придворных, были полны небрежного превосходства.

Внутри дворец поражал своим холодом и неуютом. Огромные, гулкие залы, наскоро обставленные привезенной из Версаля мебелью, продувались сквозняками. От стен веяло сыростью и многолетней заброшенностью.

— Боже мой, — прошептала я, плотнее запахивая плащ, пока мы шли по длинной анфиладе. — Здесь же невозможно согреться.

— Семью разместили в страшной спешке после того, как толпа пригнала их из Версаля, — тихо ответил Василий Петрович, опираясь на трость. — Но холод камня — ничто по сравнению с холодом унижения. Смотри.

Он едва заметно кивнул в сторону открытых дверей королевских апартаментов. У самого порога, развалившись на стуле и вытянув ноги, сидел гвардеец с мушкетом. Он даже не подумал встать, когда мы проходили мимо.

Позже я узнала страшную, немыслимую для монархии деталь: тотальный контроль революционеров дошел до того, что часовые стояли даже в спальне Марии-Антуанетты. Двери в ее покои не закрывались. У королевы Франции, перед которой еще недавно трепетала Европа, больше не было права на элементарную женскую приватность. Ее жизнь превратилась в круглосуточный спектакль под дулами ружей тюремщиков.

Нас ввели в салон, где Людовик XVI проводил утренний прием.

Это было жалкое зрелище. Король изо всех сил пытался поддерживать видимость нормальной жизни и старого версальского этикета. Проводились le lever, накрывались парадные обеды. Но масштаб двора катастрофически сократился. Вместо сотен разодетых принцев и герцогов здесь толпилась лишь горстка преданных слуг и случайных визитеров вроде нас.

Людовик выглядел постаревшим на десять лет. Его глаза потускнели, фигура обрюзгла. Он механически кивал, слушал дежурные фразы моего мужа, но мыслями был где-то далеко.

Пока граф Воронцов вел тихую беседу с монархом, я отошла к высокому окну, выходящему на сад.

Там, внизу, на территории старого лабиринта Тюильри, был наскоро устроен небольшой, отгороженный деревянными решетками садик. В этом клочке зелени ковырялся лопаткой в земле маленький мальчик в простом ,синем костюмчике. Наследник престола, дофин Франции. Вокруг решетки, не сводя с ребенка глаз, топтались вооруженные гвардейцы.

Мой внутренний историк закричал от невыносимой, режущей боли. Я смотрела на этого невинного ребенка, который играл под прицелом ружей, и знала его судьбу. Я знала, что эта золотая клетка скоро сменится каменным мешком тюрьмы Тампль. Знала, что его отнимут у матери, отдадут на воспитание пьянице-сапожнику Симону, что он будет медленно умирать от туберкулеза, побоев и одиночества в темной камере, забытый всем миром.

Я отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.