Книга Пламя Парижа, страница 26 – Алексей Фирсов

Мои колени подогнулись. Желудок свело судорогой. Я, дитя цивилизованного, гуманного века, оказалась совершенно не готова к виду настоящей, первобытной человеческой скотобойни.

— Не смотри, Анна, — Василий Петрович резким движением отвернул меня от окна и прижал мое лицо к своей груди, закрывая мне обзор. Его широкая, теплая ладонь легла мне на затылок. — Не смотри туда.

Он потянулся свободной рукой и плотно задернул тяжелые пыльные шторы, отсекая нас от этого залитого кровью и солнцем уличного кошмара. В комнате стало темно и душно.

Я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в лацканы его сюртука, и меня била крупная, неконтролируемая дрожь.

— Вы были правы, Василий Петрович, — хрипло, сквозь слезы выдавила я, уткнувшись в его плечо. — Свобода пахнет кровью. Это не люди. Это демоны.

Граф крепко обнял меня, гладя по спине. В его ровном, спокойном сердцебиении была та самая каменная стена, которая сейчас была нужна мне больше всего на свете.

— Зверь попробовал кровь, Аннушка, — тихо и жестко ответил муж, и в его голосе не было ни иллюзий, ни страха — только абсолютное, безжалостное понимание исторического момента. — Теперь он не остановится, пока не сожрет их всех. И короля, и королеву, и тех самых ораторов, которые его разбудили.Пугачевщина в чистом виде,....

Он слегка отстранился, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— С этой минуты, Анна, мы никому здесь не доверяем. Париж мертв. Начинается эпоха смерти и страха. И мы приложим все силы, чтобы пережить ее и вернуться домой. Архип! — крикнул граф в сторону дверей, где дежурил камердинер. — Проверь пистолеты,сын мой.. Идем к черному ходу. Нам нужно проскользнуть в Сен-Жермен до наступления темноты.

Мы покинули дом часовщика, когда триумфальное шествие с головами на пиках двинулось в сторону Пале-Рояля. Сказка о просвещенной Европе рухнула для меня окончательно, разбившись о залитую кровью парижскую брусчатку.

Глава 13.Герой старого и нового света.

Конец июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года превратил Париж в город, живущий по законам осажденной крепости, где осаждающими были сами горожане. После падения Бастилии власть короля стала номинальной, а реальная сила перешла к вооруженной толпе и тем, кто смог ее хотя бы частично организовать.

Парижская буржуазия, в ужасе от уличных расправ, спешно сформировала Национальную гвардию. И во главе этой новой силы встал человек, чье имя гремело на обоих берегах Атлантики — Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет.В войне за независимость США он получил популярность невероятную.

Несмотря на хаос, дипломатическая жизнь не замерла окончательно. Посол Разумовский, выполняя свой долг «парадного фасада» Империи, устроил в своем особняке прием. Это был странный вечер: гости пили шампанское, но говорили не о театре, а о баррикадах, и каждый звук с улицы заставлял их нервно вздрагивать.

Мы с Василием Петровичем присутствовали, как всегда, в роли почетных, но неформальных гостей. Я выбрала платье из темно-изумрудного шелка, намеренно избегая излишних кружев и бриллиантов, которые могли бы показаться вызывающими в эти дни.

Маркиз Лафайет появился на приеме в зените своей новообретенной славы и с огромной трехцветной кокардой на треуголке.. Герой Американской революции, «друг Вашингтона», а теперь — главнокомандующий Национальной гвардии Парижа. Ему было тридцать два года. Высокий, элегантный, в синем мундире с золотыми эполетами, он нес себя с такой абсолютной, пьянящей уверенностью в собственной исключительности, что толпа расступалась перед ним, как перед божеством.