Книга Пламя Парижа, страница 16 – Алексей Фирсов

Мы покинули Зал Малых забав в тяжелом, гнетущем молчании. Вокруг нас бурлила нарядная, возбужденная версальская толпа, обсуждающая детали нарядов королевы и длительность министерских речей. Они не понимали, что только что присутствовали не на открытии парламента, а на параде обреченных.

Карета покатилась по дороге обратно в Париж. Я смотрела на профиль своего умного, жесткого мужа, и внутри меня крепла одна-единственная мысль: нам нужно бежать отсюда. Бежать как можно скорее, пока этот черный, безликий траур Третьего сословия не затопил улицы настоящей кровью.

Глава8.Граф Мирабо.

Май тысяча семьсот восемьдесят девятого года выдался в Париже и Версале не по-весеннему душным. Но эта духота была не столько климатической, сколько политической.

После катастрофического, слабого выступления короля на открытии Генеральных штатов государственная машина Франции просто замерла. Три сословия вступили в глухое, вязкое противостояние. Дворянство и духовенство требовали голосовать по старинке — по сословиям. Третье сословие, помня о своей подавляющей численности, уперлось насмерть, требуя поголовного голосования. Никто не хотел уступать. Версаль превратился в гигантский, гудящий котел, под которым с каждым днем всё сильнее разгоралось пламя народного гнева.

Политика выплеснулась из залов заседаний на улицы, в парки и кофейни. Одним из таких мест стало кафе «Амори» в Версале, где по вечерам собирались самые радикально настроенные депутаты.

Василий Петрович, чьи связи проникали сквозь любые стены, снял для нас небольшую ложу на втором этаже, нависающую прямо над главным залом кофейни. Мы сидели в полумраке, отделенные от остального пространства легкой деревянной решеткой, пили превосходное бургундское и наблюдали за тем, как внизу творится история.

В тот вечер зал был набит битком. Студенты, буржуа, мелкие клерки и сами депутаты Третьего сословия толпились между столиками, жадно ловя каждое слово ораторов. Воздух был сизым от табачного дыма и пропитан запахом дешевого вина и пота.

Внезапно гул голосов стих, словно по невидимому сигналу. Все взгляды устремились ко входу. Толпа почтительно, с каким-то мистическим благоговением расступилась, пропуская внутрь человека.

— Смотрите внимательно, Аннушка, — тихо произнес граф Воронцов, наклоняясь ко мне и указывая концом своей трости на вошедшего. — Вот он. Человек, который сегодня держит сердце Франции в своем кулаке. Граф де Мирабо. Депутат от Третьего сословия.

Я придвинулась к деревянной решетке, вглядываясь в фигуру внизу, и едва не отшатнулась.

Оноре Габриэль Рикети, граф де Мирабо, был чудовищно, невообразимо уродлив. Природа и судьба отыгрались на нем по полной программе. Огромная, непропорциональная голова, глубокие, багровые рытвины от перенесенной оспы, исказившие черты лица, массивный, мясистый нос и тяжелая челюсть. Он был грузен, носил небрежно сбитый набок парик, напоминавший львиную гриву, и двигался с какой-то звериной, хищной тяжестью.

«Квазимодо во плоти», — мелькнула в голове потрясенная мысль.

Но стоило этому человеку дойти до центра зала и открыть рот, как его физическое уродство перестало существовать.

Это была магия чистой воды. Мирабо не говорил — он гремел. Его баритон, глубокий, раскатистый, пробирающий до самых костей, заполнил собой всё пространство кофейни. Он начал с тихих, вкрадчивых интонаций, жалуясь на несправедливость двора, а затем его голос стал набирать силу, подобно надвигающейся буре.