Книга Школа. Никому не говори. Том 3, страница 13 – Руфия Липа

«Хорошо, что туалет на улице! Не нужно проходить гостиную и пересекаться с кирпичными физиономиями предков!» – радовалась тихоня домашнему неустройству впервые в жизни. Время покушать старшеклассница старалась выбирать тогда, когда родители уходили либо в летнюю кухню, либо на улицу, либо – если вариантов посидеть в гостиной одной не было – накладывала еду в тарелку и уносила к себе. Подросток обнаружила, что бойкот бойкотом, но мыть грязную посуду так и осталось её обязанностью. Сначала из чувства вины школьница перемывала гору за всей семьёй. А потом решила, что раз она в доме враг № 1, значит, и посуду вражеские руки должны мыть только за собой, как и убирать ровно свою комнату, ну и готовить только на себя, разумеется.

Несчастные перчатки, искромсанные нервной материнской рукой, так и валялись одиноко на полу в зале, пока Люба их по-тихому не подняла и не унесла к себе. «Бедняжки! За что же вам так досталось? – размышляла она, поглаживая испорченную вещь. – Лежали на рынке, никого не трогали, пока вас не купили и не принесли сюда. А потом ни за что изуродовали. Не пришло вам счастья быть полезными. Порезали, изувечили, чтобы вы очутились в мусорке раньше, чем жить начали. Ну ничего! Я это исправлю».

Люба зашила и примерила. Теперь перчатки, все в шрамах, где-то бугристые, где-то перекошенные, выглядели как вещь из гардероба самого Франкенштейна. Тихоня полюбовалась и спрятала залатанные рукавички в карман школьной куртки.

Один раз мать всё же обратилась к подростку сквозь зубы, чтобы узнать, куда делись два бутылька с лекарством из нижнего ящика письменного стола отца.

— Я их выбросила. Они были давным-давно просрочены.

Мгновенно озверев, Александра Григорьевна влепила дочери с размаху довольно болезненную пощёчину.

— Клешни твои поганые только и могут, что портить да выбрасывать, скотина ты треклятая!

Школьница, погладив ударенную щёку, в неприятном недоумении вновь спряталась в своей комнате.

В этот же день на Солнечный заявилась двоюродная сестра Лена, просидевшая с родителями в зале больше полудня. В комнату к изгнанной из семейного круга Любе родственница зашла лишь для того, чтобы передать просьбу:

— Тётя Шура хочет, чтоб ты сходила к Таисии Фёдоровне и отнесла ей от всей семьи гостинцы.

— А она сама сходить к любимой подруге не желает? – ехидно поинтересовалась она в ответ.

Лена вышла, но вскоре вернулась.

— Мать говорит, что в твоей лени и бестолковости даже не сомневалась. Ну, тётка ещё много чего наговорила… Только не проси повторять!

— Не стоит. Наизусть знаю. Пусть не переживает! Ленивая дочка сходит.

— Хочешь, компанию составлю?

— Нет. Развлекайся здесь. Будет кому кучу пирожков доесть. С собой обязательно возьми побольше. И кусок буженины.

Подраконила подросток маму лишь из вредности и обиды. Такой шанс выпал за две недели: пропасть из душного родного дома в гостях у доброй бабы Таси на целый день! Это дорогого стоило! «Ничего, скоро школа. Увижу братьев, к Паше в гости схожу! Может, Ден меня покатает!»

Таисия Фёдоровна девочке неимоверно обрадовалась. Всё так же было чисто в побеленной, опрятной до скрипа малюсенькой низенькой летней кухне. Всё так же тикало множество старинных часов в тишине зала, покрытого шерстяными коврами. Пожилая женщина и старшеклассница долго душевно болтали. А потом Любу, измученную родительской ненавистью, согревшуюся в искренней душевности бабы Таси, прорвало. Поспелова неожиданно громко разрыдалась.