Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 40 – Руфия Липа

— Ты куда?!

Поспелова изумлённо, будто вырванная из сна, обернулась, вспомнив о Сэро.

— Посмотреть развалюху. Пойдём со мной! Время у нас есть.

— Не пойду я туда. И ты не пойдёшь!

— С чего это вдруг?!

Ибрагимов, серьёзный донельзя, протяжно выдохнул.

— Помнишь ту двухэтажную фазенду на Таманской? Я его не замечал раньше, пока ты не показала. Ещё вовнутрь залезть хотел полазить, а ты отговорила, сказав: «Дом не хочет». Верно?

— Ну да, помню.

— Я поржал по глупости, типа ты трусиха и неразумная дурёха. А сейчас жалею, потому что мне очень не нравится это место: оно какое-то злое, недоброе, что ли… Тихо тут и ненормально… Я не трус, ты знаешь, но мне здесь нехорошо. И я чувствую, что тебе в халупу заходить нельзя. Даже во двор. И приближаться к ней – тоже. Если хочешь, Люба, можешь громко поржать в отместку, только пойдём-ка отсюда подобру-поздорову!

Девочка впервые видела повесу осторожным и неулыбчивым. Из глаз исчезла лукавая весёлость, сменившись на фатальную предрешённость. Глумливая улыбка уступила нервному покусыванию нижней губы.

— Не буду смеяться. Хотя странно, я ничего не чувствую, – спокойно произнесла она. Очарование забытого дома слетело с неё напрочь. – Я тебе верю. Давай двигаться туда, куда шли.

— Знаешь, Сэро, я давно хотела увидеть ту хату, – заговорила Люба, когда они порядком отошли от заброшенного участка. Ровесник заинтересованно повернулся, и старшеклассница с облегчением отметила, что лицо его вернуло себе прежнее задорно-глумливое выражение. – Это нехорошее место, ты правильно почувствовал. Мама рассказывала (она выросла поблизости). Жила в этой хате семья. Муж был человеком работящим, но шальным на голову и крепко бухал. Как наквасится – тут белочка и накроет! Бил чем попадя и жену, и детей. То с ножом кидался, по двору гонял, то с топором, то мебель всю в хламину разносил. Вой, плач, грохот, умоляющие крики не давали спать соседям нескольких кварталов ночами напролёт. Мужики соседские приходили, вмешивались, вязали буйного пьянчугу. Только тому как с гуся вода: протрезвеет, повинится, пообещает вести себя мирно – и через время ад для близких его начинался снова.

— Если бы я рядом жил, продал бы участок и съехал нахрен! На Шевченко, бывает, предки твоего любимого Тимона подерутся – вся улица ржёт! Вчера пахан босой по всей дороге за Зиной бегал: та обувку его утащила, чтобы старый хрыч пьяный рыбачить на лиманы в хутор не срулил!

— Знаешь тётю Тоню – впритык с Тимоном живёт?

— Знаю! Седая интеллигентная бабулька.

— Она как в гости к нам приходит, то же самое рассказывает! – засмеялась Люба, а потом посерьёзнела: – И Степанченко мне не любимый, к слову.

— Ага-ага! – отмахнулся брюнет. – Рассказывай дальше про пьянчугу!

— О’кей! Случилось так, что жена его простыла, заболела и быстро померла. Алкаш стал жить один, поколачивая детей, пока те не подросли и не стали его в ответку мутузить. Мама рассказывала, что как-то попала с психом на чьи-то похороны. Идут люди вслед за гробом по кладбищу между памятников шеренгой, петляют. Мужик этот – впереди мамы. И тут на пути – могилка его жены. Он такой и говорит этой могилке: «Вот видишь, Маня, я пил и пью, а ты и капли в рот не брала, но сдохла раньше! Лежишь отдыхаешь? А говорила, что мне плохо без тебя будет! Да нет, живу лучше, чем прежде! Ты гниёшь, а я танцую!» – и сплясал чечётку прямо посреди погоста. У людей рядом волосы на голове дыбом встали от святотатства!