Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 79 – Руфия Липа

Люба заметила и подбитую губу цыгана, и странную грусть на его лице, но вопросы задавать не стала. И так было понятно, что парень не просто сцепился, а подрался с кем-то крепким: по челюсти Ибрагимову смог бы зарядить только такой же матёрый ловкач, как и он сам. Да и ответы бы тихоня получила самые что ни есть банальные: упал, ударился, случайно задел столб – и тому подобные отмазки. Смысл тогда приставать.

Поспелова вдохнула полной грудью вкусный майский воздух и с наслаждением огляделась.

Как красиво во дворе цвели тополя! Ох и много этих красавцев было на территории: высоких, статных, повидавших на своём веку не одно поколение школоты! Стволы их четырьмя стенами стояли вокруг площадки. Ещё ряды гигантов окружали образовательное заведение по периметру, словно забор.

Поспелова любила эти деревья и считала их ценным и важным достоинством ненавистной зоны № 7. Без тополей школа в глазах Любы была бы не школой, а чёрт пойми чем.

Девочке нравилось, как зелёные великаны шумели от холодного осеннего ветра. Собирали капли дождя, чтобы потом, шелестя ветвями, осыпать ледяной водицей незадачливых учащихся. Осенние листья шуршали под ногами золотым потоком, и тихоне казалось, что рядом бродит тополиная душа, свободная и умиротворённая.

Деревьям не было дела до человеческих забот и сомнений. Они свысока взирали на глупых, начинающих только жить школьников с их первыми поцелуями, девичьими сплетнями, тайком выкуренными сигаретами. Не было дела колоссам и до пацанячьей суеты. Их не волновало ничто бренное вообще! Тополя встречали времена года и благословляли землю на новые перемены.

Весной, в последние её деньки, стройные великаны цвели. Это было нечто неземное: тёплый пух летал ватными хлопьями по школьному двору и дорожкам, попадал в глаза, забивал нос, от порывов освежающего весеннего ветра катался белыми волнами тополиного снега под ногами. Клочок приземлился на задумчиво-грустное лицо Ибрагимова – юноша смахнул его, поморщился и громко-громко расчихался.

Люба добродушно засмеялась. Горячее, но ещё не обжигающее солнце, бирюзовое небо, зелёная молодая трава – и тополиный пух. Везде, куда не кинь взгляд, – пух! Тополя славили подступавшее лето, и девочке чудилось, что могучие старые деревья благословляют и лично её. Будто рады робкой школьнице-неумехе за то, что она есть на земле – ходит, дышит, чувствует, живёт, любит и смеётся.

— У меня дома позавчера убойный вечерок был, – заговорила Поспелова, нарушив безмятежную идиллию взаимного молчания.

Повеса очнулся от ностальгических дум и обратился весь во внимание.

— Родители уже телек выключили и собрались спать, как вдруг в окне через занавески увидели свет фар. Подъехал брат – в двенадцатом часу, прикинь?!.. Только вышел из джипа и стартанул было к калитке, как следом к дому подкатило ещё несколько машин. Оттуда бегом выскочили какие-то мужики и не дали ему зайти! Он пошёл за ними в их тачки, и братва пулей уехала! Мы из окна только глазели – даже охнуть не успели! У матери такая истерика была, не представляешь! Она выла, причитала на коленях, ревела и крестилась! Умоляла Бога сохранить Шурику жизнь, чтобы его не убили! – взволнованная воспоминаниями, Люба перевела дух и продолжила делиться: – Так кричала она, так кричала! Машина брата сутки у калитки простояла. Мама весь день проплакала… А я в ту ночь не спала, если честно. Всё думала.