Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 57 – Руфия Липа

Отличник после ссоры не избегал встреч. Но и не искал их, желая зацепить, ударить, задеть, дабы привлечь внимание, как весною исполнял его разгульный брат. Прямой, открытый взгляд без оскорблённой злобы, без ядовитого мстительного блеска. Ни тени улыбки на лице: ни коварной, ни примирительной, ни приветливой, ни грустной – никакой вообще. Люба терялась в сомнениях и догадках, не понимая, о чём он думает, чего от неё хочет, зачем вообще смотрит. Чего ждать-то?

А она ждала. Сначала – расправы. Даже покусилась на гнилой обрывок верёвки во дворе, но, взбираясь, соскользнула с ветки орешника и больно треснулась задом о землю. Потом повадилась грезить, что умник подойдет за примирением первый.

Имир должен был её простить! Просто обязан! Ну чего ему дуться, в конце концов? Зачем своевольничает? Она же логично ему всё тогда объяснила! Выпендривается, что ли? Непонятно, беснуется или нет. Какого чёрта пялится и молчит? Что за издевательство!

Люба недоумевала, мучилась. Василий Михайлович всегда маму прощал, что бы она ни исполняла – любые её выходки. Это нормально и правильно со стороны мужчины, так ведь? Любовь разве не такая? Неужели Имир не любит? Получается, наврал?

Прошла ещё неделя, и недоумение переросло в злость. Ибрагимов оказался перед ровесницей виноватым во всех смертных грехах, строптивым зловредным потребителем её души и тела. Устав недоумевать, злиться и метаться, поняв, что ни наказания, ни травли, ни расправы можно не ждать, старшеклассница успокоилась, остыла – и затосковала.

Тоска стала для девушки на семнадцатом году жизни совершенно новым чувством. Ни терзания по Сэро, ни страдания из-за изгойского положения в 10 «А», ни уныние из-за невозможности быть среди ровесников своей – ничего из ранее изведанного не походило на то, что клубилось внутри её груди и сводило с ума.

Шаг за шагом Поспелова прокручивала в мыслях их ссору: выражение лица Имира, его позу, жесты, мимику, слова. Всё было будто недосказанным. Тихоня не слышала учителей, родных, не могла читать книги, не обращала внимания на суету вокруг – ум занимала только неожиданная перепалка из-за пресловутых поганых засосов, когда она, вдруг потеряв рычаги управления, перестала рулить отношениями.

«Даже не ударил. Почему? – переживала девушка. – Лучше бы врезал! Так бы было всё понятно. Думаешь ли ты обо мне? Или любовь прошла – завяли помидоры? Какого хрена я вообще из-за тебя парюсь?!»

И действительно – какого? Поспелова так мечтала избавиться от Имира, так упрямо грезила его близнецом, втихаря пускала слюни по Денису, но при всём этом вменяемых объяснений своему новому состоянию подобрать сейчас всё равно не могла.

Если бы Имир замахнулся, распустил руки, у Любы нашлось бы гораздо больше поводов пожалеть себя, пострадать от поворотов внезапной горькой судьбинушки, а заодно избавиться от анализа своих поступков и вытекающего из этого самобичевания. Но Ибрагимов повёл себя нестандартно, совсем для неё не знакомо. Это девочку пугало, путало, сбивало с панталыку.

Пришла очередь Любы вспоминать все мгновения, пересечения, встречи и разговоры, что случились между ней и отличником. Она думала, разбирала и приходила к новым и новым выводам.

Имир за год знакомства ни разу её не унизил, не ткнул носом в недостатки, не распустил руки, не высмеял внешний вид или образ жизни, не попрекнул, не солгал. То, что с лихвой позволял Сэро, от отличника не перепало ей совершенно. И Люба по неразумению, привыкнув с детства получать тычки да пинки, приняла такое отношение за слабость.