Книга Ипотечная жена по совместительству, страница 66 – Аделаида Дрозд

Наступила секунда мертвой тишины. Затем Злата, глядя на груду дерева и валяющийся вдалеке уровень, фыркнула. Егор хмыкнул. Через мгновение они уже хохотали, сидя на полу среди обломков своего величия, давясь слезами и пылью. Смех был очищающим, сметающим последние крохи напряжения.

— Значит, не судьба мне быть столяром, — сквозь смех выдохнул Егор.

— Зато великим археологом, раскапывающим руины собственной полки, — отдышавшись, парировала Злата.

Они переделали всё: нашли стальную планку, укрепили стену, повесили заново. И эта полка, пережившая крушение, держалась теперь намертво, став их главной победой.

Квартира преображалась на глазах. Пыль улеглась, мусор был вынесен. На окна повесили плотные льняные шторы, которые днём пропускали мягкий свет, а вечером отгораживали их маленькую вселенную от мира. Последним аккордом стал ковёр. Большой, с высоким ворсом, цвета выгоревшей охры, который они нашли на распродаже и который съел почти всю оставшуюся подушку безопасности. Его привезли в огромном рулоне.

Разворачивали его вместе, ползком, отталкивая мебель. Когда он лёг, занимая центр гостиной, они встали по краям и замолчали, глядя на это тёплое, мягкое пространство.

— По традиции, — сказала Злата, глаза её блестели озорством, которого Егор не видел у неё сто лет.

— Какая ещё традиция?

— На новый ковёр нужно… запрыгнуть. Чтобы принял. Иначе не приживётся.

— Это что, древнее поверье бухгалтеров? — усомнился он.

— Самое древнее. Поверье Златы Орловой. Ну давай же!

Они переглянулись, отступили на шаг, и по незримому сигналу разбежались и прыгнули вместе. Приземлились в центре, мягко, как в облако, отчего по комнате прошла волна, а они, потеряв равновесие, повалились на спину, снова смеясь. Лежали так, глядя в потолок, их дыхание выравнивалось, а смех перешёл в тихую, довольную улыбку.

Вечером они, наконец, позволили себе остановиться. Все инструменты были убраны в кладовку, последняя тряпка выстирана. Они сидели на диване, теперь единственном, но зато ихнем, в почти идеальной гостиной. На столе горела старая лампа с абажуром, купленная ещё на распродаже и она отбрасывала тёплые круги света на свежеокрашенные стены, на ту самую полку, где уже стояло несколько книг и тот самый кривой кактус. Тишина была не пустой, а густой, уютной, наполненной покоем тяжёлой, сделанной работы.

Злата, завернувшись в плед, разглядывала комнату, мысленно расставляя акценты: Вот тут будет наша… гостиная-кинозал. А балкон — наш ресторан, с чаем по утрам. Ну, а это… она махнула рукой в сторону спальни, наша опочивальня. Она говорила наш, не задумываясь, и это звучало уже не как претензия, а как констатация факта.

Егор сидел, откинув голову на спинку дивана, и тоже смотрел вокруг. Не на детали, а на целое. На пространство, которое из бетонной коробки с проводкой, торчащей из стен, превратилось в нечто иное. Вдруг он тихо, как бы сам себе, произнёс: — Здесь теперь по-настоящему дом.

Он повернул голову, взгляд его встретился с её взглядом в полумраке. И добавил уже шёпотом, таким тихим, что его почти поглотил ворс ковра, но она услышала, не ушами, а всем существом: — Наш.

Слово повисло в воздухе, такое же тёплое и плотное, как свет от лампы. Оно не требовало ответа. Оно просто было. Финишная черта ремонта и стартовая черта чего-то нового, ещё не названного. Они сидели в тишине их законченного дома, и в этой тишине было всё: усталость, мир, и тихое, робкое счастье от того, что их — это наконец не про кредит, а про то, что останется, когда последний платёж будет внесён.