Книга Меня повело, страница 184 – Царина Вереск

Но стоит попытаться копнуть чуть глубже — всё. Закрывается.

Я ловлю этот момент каждый раз. Как будто есть невидимая граница, за которую меня не пускают.

— Ты какая-то… не такая, — говорю как-то в машине, когда забираю её после занятий.

Она сидит рядом, уставшая, смотрит в окно. Ноги под себя подтянула, куртку накинула, хотя тепло.

— В смысле? — не оборачивается.

— В прямом.

Пауза.

— Всё нормально, Макс.

Снова это «нормально».

Я сжимаю руль чуть сильнее.

— Ты уже третий день «нормально».

Она тихо выдыхает.

— Просто устаю.

И всё. Тема закрыта.

Я киваю, будто принимаю. Но внутри только сильнее закипает.

Просто устаёшь? Тогда почему глаза пустые?

Мы едем молча. Раньше тишина с ней была другой. Живая. Тёплая. Комфортная. Сейчас — давит.

Я ловлю себя на том, что включаю музыку просто чтобы не слышать эту тишину. И это тоже… неправильно.

Я смотрю на неё боковым зрением. Она красивая. Всегда была. Но сейчас будто ещё дальше от меня. Как картинка. К которой можно прикоснуться — но не дотянуться.

Я забираю её почти каждый день. Жду у студии, как дурак. Иногда думаю — не поеду. Пусть сама. Не хочу видеть ее угнетенный вид. Тошно от этого. Но всё равно еду.

Стою, смотрю, как она выходит. И каждый раз внутри что-то ёкает. Подходит. Обнимает. Утыкается носом в шею, дышит глубже. И на секунду всё становится как раньше. Тёпло. Просто. Вот она. Моя.

Я обнимаю в ответ, провожу рукой по ее спине, по волосам. Хочется просто стоять так дольше.

Но это держится… секунды. Потом она снова уходит куда-то в себя.

Я пытаюсь говорить.

— Как день?

— Нормально.

— Что делали?

— Да как обычно.

— Устала?

— Есть немного.

Коротко. Без деталей. Без эмоций.

Как будто я не её парень, а… так. Человек в машине. И меня это бесит.

Я ловлю себя том, что начинаю раздражаться быстрее, чем обычно. Не потому что она что-то не так делает. А потому что... не делает ничего. И меня это каробит.

Потому что не понимаю, что происходит. Если бы она злилась — я бы понял. Если бы обижалась — тоже. Если бы кричала, ругалась — вообще без проблем. А тут... тишина. И в ней я не знаю, как к ней подойти.

Потому что я вижу — она может быть другой. С другими — может. С девчонками своими она смеётся. Я это видел. Слышал. Живая. А со мной — тише. Сдержаннее. Дальше. И от этого внутри неприятно скребёт.

Почему?

Вечерами то же самое. Она может сама тянуться, садиться ближе, класть голову на плечо, обнимать, будто ищет во мне опору. И я даю. Конечно даю. Потому что люблю её. Потому что, чёрт, мне самому это нужно.

И от этого еще сильнее ломает. Потому что я чувствую: ей плохо. Но она не пускает меня туда, где это «плохо». Не делится.

Иногда хочется ее встряхнуть. Сказать: да скажи ты уже, что происходит.

Но в какой-то момент я понимаю — это не про «быть вместе». Это про «спрятаться». Она не со мной. Она в чём-то своём. И я туда не допущен.

— Алин, давай нормально поговорим, — говорю как-то, когда она снова отмахивается от вопроса.

Она сразу напрягается. Я это чувствую.

— О чём?

— О тебе. О нас. О том, что происходит.

Она отводит взгляд.

— Ничего не происходит.

И вот тут уже внутри начинает ломать.

— Происходит, — жёстче. — Ты просто не хочешь говорить.

— Макс…

— Что «Макс»? — перебиваю. — Я рядом, вообще-то. Я не чужой.